Мы полагаем, что выстраивание эффективной стратегии отношений с Россией должно начаться с переоценки субъектности партнёра. В. Путин за четверть века создал образ России как «встающей с колен» ревизионистской державы; как своеобразной «цивилизации», помешанной на традиционных ценностях; как общества, якобы обуянного единственным желанием служить доминирующему над ним государству. Все эти тезисы не новы. Они восходят ещё к XIX веку и сейчас их в разных комбинациях повторяют за В. Путиным кремлёвские пропагандисты, но нам кажется, что даже они вряд ли верят в то, что пишут и публикуют. В то же время за годы укрепления новейшего российского авторитаризма его противники сформировали альтернативную доктрину, изображающую россиян свободными людьми, приверженными западным идеалам и утверждению прав человека и потому мечтающими о «прекрасной России будущего», скроенной по либеральным канонам — но и этот образ вдохновляет, судя по всему, далеко не большинство граждан, многие из которых придерживаются достаточно консервативных взглядов и боятся резких перемен. Для запуска социальной трансформации надо пытаться достучаться до большинства жителей страны, сколь бы фантастической ни выглядела эта задача.
Для того, чтобы добиться понимания миллионов людей, нужно оценить те «болевые точки», которые обнажатся ко времени вероятного колебания «маятника» в западном направлении. Это время наступит не завтра; вероятно, оно даже не придёт, прежде чем нынешний диктатор покинет этот мир —но уже сейчас ясно, что именно путинское наследие станет точкой, определяющей список стремлений россиян и порядок их ранжирования. Если попытаться оценить, каким он может оказаться, следует исходить из самого вероятного сценария того, как будет выглядеть Россия к середине 2030-х гг. Судя по развитию событий в последние десятилетия, это будет страна, существенно отстающая от Европы в экономическом отношении; зависимая от своих истощающихся природных ресурсов, все менее востребованных в мире; являющаяся полем для постоянного передела собственности и влияния; ещё менее свободная и менее благополучная в материальном отношении, чем сегодня; пронизанная духом милитаризма и ожидания новой войны. Как показывает российская история, истощённое экономически и психологически общество стремится не к великим свершениям, а к покою и благосостоянию — и как раз на таком фоне Европа может показаться россиянам крайне привлекательной.
Мы можем ошибаться, но самым сильным стремлением подавляющего большинства россиян через пять—десять лет окажутся стремление к миру и отторжение милитаризма. Последствия войны в ближайшие годы ощутят все группы населения, а её человеческую цену обществу ещё только предстоит оценить по мере осознания реального масштаба потерь, числа пропавших без вести и вернувшихся физическими или моральными инвалидами. Образ Европы в этом контексте будет оттенён присущим континенту пацифизмом, а способность европейцев выстроить устойчивые механизмы мирной жизни в кругу десятков стран, долгие века воевавших друг с другом, неизбежно станет важнейшей позитивной чертой Европы в глазах россиян, измученных кремлёвским милитаризмом.
Не менее значимым стремлением российских граждан к концу «эпохи Путина» станет желание банального роста благосостояния. К этому времени в стране уже вырастет поколение, никогда не наблюдавшее прогресса в этом отношении. К 2024 году средняя номинальная начисленная заработная плата в России, пересчитанная в доллары по рыночному курсу, сумела лишь выйти на уровень 2013 года (около $950/месяц), и нет никаких оснований считать, что помешанный на войне авторитарный режим может изменить ситуацию к лучшему. Дистанция не то что с Западной Европой, но даже с бывшими советскими сателлитами окажется столь разительной, что хозяйственный рост, достойная зарплата и создание дающих «нормальные деньги» новых рабочих мест станут самыми важными вопросами, волнующими граждан в эпоху, когда закат «нефтяной экономики» превратится в элемент новой повседневности.
К середине 2030-х гг. люди, пришедшие во взрослую жизнь на «заре» путинизма, достигнут возраста, близкого к пенсионному — и поймут, что их работа в предшествующие десятилетия не обеспечила никакой достойной старости.
Десятилетия путинизма станут также восприниматься россиянами как время, в течение которого они последовательно теряли свои базовые права — и речь не столько о демократии или свободе слова, а о банальном бесправии перед лицом власти, богатства или неформальных связей. Россия давно уже стала сословным обществом со сложившимися иерархиями, где в каждой страте действуют свои законы, а власть, деньги и статус легко конвертируются друг в друга15. В стране подавлено профсоюзное движение, отменены плебисциты, практически уничтожено местное самоуправление, отсутствует независимый суд. Запрос на законность, безопасность и справедливость в российском обществе не только весьма значителен — он наверняка превосходит запрос на демократию и права меньшинств, к которым по традиции апеллируют европейцы в диалоге с россиянами.
15 — О конвертации разных элитных групп друг в друга в России см. : Иноземцев, Владислав. “Почему рано ждать обновления российской элиты” в: РБК, 2019, 15 января, с. 8.
За годы войны и ужесточения путинского режима россияне по разным причинам — от экономических до организационных — столкнулись с резким сокращением свободы передвижения. Российские границы, открывавшиеся для всё большего числа людей с конца 1980-х до середины 2010-х гг. , сейчас активно закрываются — как из-за бюрократических препон, которые устанавливаются российской властью и падения жизненного уровня, так и по причине антироссийских санкций и соответствующего имиджу страны-агрессора отношению к российским гражданам за рубежом. Европа и в этом отношении — со свободой передвижения и давно отмененными границами — также выступает крайне привлекательной моделью.
Наконец, вряд ли стоит сомневаться в том, что несколько десятилетий утверждения имперской модели российской государственности и давления на любые формы проявления национальной идентичности породят всплеск национализма, если не сепаратистских настроений. Вряд ли они приведут к ожидаемому многими неравнодушными наблюдателями распаду России, но запрос на переформатирование существующей ныне псевдофедерации, утверждение национальных автономий, права на культурное самовыражение и отказ от доминирующей роли русского народа в его нынешних формах будет очень силён. Европа здесь может стать для народов России идеальным образцом соподчинения интересов больших и малых народов, взаимного обогащения культур, преодоления имперского прошлого и исторического примирения между имперскими и колонизированными народами.
Разумеется, мы вполне способны ошибаться в своих оценках конкретных предпочтений россиян и «шкалы ценностей» постпутинского времени — но с крайне высокой степенью вероятности можно утверждать, что граждане России сегодня и в ближайшем будущем мыслят и действуют намного более утилитарно, чем, например, вели себя граждане Советского Союза в период перестройки. За последние десятилетия у людей появилась собственность, которой практически не имелось в советские времена и которая существенно поменяла стереотипы поведения, причём далеко не во всём так, как когда-то предполагалось; снизились ожидания благ и социальной поддержки со стороны государства; существенно выросли масштабы индивидуализма. Для нынешних россиян «души прекрасные порывы» и высокие ожидания, во многом определявшие эмоциональный фон последних советских лет, не играют доминирующей роли. Люди позднепутинской России весьма практичны, если не циничны — и если они и воспримут европейский образ жизни как привлекательный, то по немного иным причинам, чем многие их советские предшественники.
Всё это означает, на наш взгляд, что при радикальной трансформации российского политического режима важнейшим «сдвигом» окажется вовсе не поворот от несвободы к свободе и от автократии к народовластию — очень может оказаться так, что эпоха В. Путина подвергнется критике прежде всего за невыполнение «национальным лидером» заявлявшихся целей, а не за их неправильную постановку.
Россияне были и остаются не против правового порядка и безопасности, которые обещались им Кремлём с самого начала путинского правления — они разочарованы тем, что порядка и безопасности не стало больше за все последние десятилетия, равно как и тем, что многие из тех, кто формально должны были их обеспечивать, превратились чуть ли не в главную угрозу спокойствию и жизни обычных граждан. То же самое относится и к экономическим вопросам: российское общество действительно готово было «обменять свободу на колбасу» в 2000-е гг. и, вероятно, будет только радо согласиться на такое предложение ещё раз — проблема скорее состоит в том, что к 2030-м гг. скачок в уровне благосостояния, ознаменовавший собой первое путинское десятилетие, забудется, а отсутствие как свободы, так и роста уровня жизни будет определять уровень народного недовольства. В этой ситуации концентрация только на политических свободах, демократии или правах человека может оказаться проигрышной ставкой — какой отчасти она и была тридцать лет назад.
Отсюда вытекает главный тезис, над которым мы предлагаем задуматься европейцам при выстраивании стратегии отношений с Россией: в этот раз стоило бы ещё раз предложить россиянам благосостояние и безопасность — но уже в обмен не на личные свободы, как это делал В. Путин, а на политический суверенитет государства. На протяжении столетий собственное государство — и это исторический факт — было для россиян главным врагом, по приказам или в результате ошибок которого погибало большее число русских людей, чем от любых нападений врагов, а также уничтожалось или растрачивалось впустую больше материальных благ, чем народ терял от любых проявлений внешней конъюнктуры. Лозунг «сбережения народа»16 (мы бы добавили, и «сбережения национальных богатств») был очень популярен у россиян и должен оставаться основным; предложение европейцев могло бы сводиться к оптимальной организации российского экономического, политического и правового пространства ради минимизации тех негативных эффектов, что на протяжении веков приносило русское авторитарное и не ответственное ни перед кем государство. Гарантия прав собственности и защита интересов трудящихся; расширение экономических свобод и социального обеспечения; жёсткая борьба с проявлениями насилия, в том числе домашнего; создание единого правового пространства с европейскими государствами, а не общей территории бесправия с Чечнёй; существенное снижение имущественного неравенства на путях повышения налогообложения ресурсных отраслей и сокращения военных расходов; подотчётность бюрократии и формирование эффективных инструментов контроля за бюджетными тратами; введение и соблюдение европейских технических и экологических стандартов — все эти инструментальные меры могут обеспечить значимые перемены в жизни большинства россиян. Главное же, повторим, заключается в том, что европейцы могут помочь внедрить и соблюдать уже действующие в Европе нормы, которым российские элиты, увы, никогда не были привержены.
16 — См. : Солженицын, Александр. “Сбережение народа — высшая изо всех наших государственных задач” / Московские новости, 2006, 28 апреля.
Подводя итог этой части, мы назвали бы главной ошибкой, совершенной в период сближения между Россией и Западом в 1980—1990-х гг. , излишнюю акцентированность на ценностях в ущерб нормам и на идеалах — в ущерб интересам. Предполагалось, что советские люди/россияне мотивированы в первую очередь стремлением к свободе и приобщению к западным канонам демократии и либерализма; на самом деле они не готовы были платить за это падением благосостояния и жизнью в условиях хаоса. Эксперимент 1990-х гг. оказался чрезвычайно жестоким испытанием для граждан и, следует признать, затянулся слишком надолго. В странах, исторически относившихся к ныне объединённой Европе, ценностная мотивация была достаточно сильна, чтобы «на одном дыхании» пройти период транзита, но в России — нет. Считать, что новая попытка в современных условиях может оказаться успешнее — значит, заниматься самообманом. Для инкорпорирования России в Европу западным политикам теперь придётся говорить не с «элитами», а с обществом, и на языке интересов, а не идеалов. Это, заметим, качественно новая задача для европейцев, так как все раунды расширения ЕЭС/ЕС пока затрагивали страны, народы которых явно ощущали ценностное единство с остальными частями европейской цивилизации, — диалог же с россиянами с самого начала должен выстраиваться на иных основаниях.