Интеграция России в единую Европу — чрезвычайно сложная задача как с теоретической, так и с практической точки зрения. Вопрос даже не в том, что Россия — это страна, развязавшей в XXI веке крупную войну с сотнями тысяч жертв и признаками геноцида (даже если не вспоминать тут Германию времён нацизма, стóит иметь в виду, что кандидатом в члены ЕС является Сербия, всего три десятилетия назад ведшая кровавые войны на Балканах). И не в том, что Россия не только европейская страна, у которой бóльшая часть территории находится в Азии: у Турции, которая также уже признана кандидатом и с которой переговоры о вступлении ведутся более полувека, в Европе находится куда меньшая часть территории. Дело также не в том, что страной правит диктатура, опирающаяся на спецслужбы — тут вообще нет никакой проблемы, ведь Испания стала членом ЕЭС через десять лет после кончины Ф. Франко, а Греция — всего через семь с момента свержения хунты «чёрных полковников». И проблема даже не в том, что Россия остаётся последней колониальной империей в мире и подавляет стремление покорённых народов к свободе и самовыражению — стоит ли напоминать о французских Алжире и Сенегале или бельгийском Конго, бывших колониями этих европейских метрополий на момент — и даже после — подписания последними Римского договора 1957 года17? Проблема скорее в том, что Россия не воспринимается европейцами как страна, действующая по европейским канонам. Это реальная проблема: Россия и впрямь ведёт себя совсем не как современное цивилизованное государство, развязывая войны, конфискуя иностранную собственность, дестабилизируя суверенные власти третьих стран и поддерживая экстремистов и террористов всех мастей. При этом россияне не пытаются этому помешать — в стране нет не только предпосылок для революций типа португальской или греческой, но не было даже протестов, подобных тем, что происходили в Югославии и Турции, Беларуси и Грузии. И если европейцы знают, что их ценности разделяют лишь те россияне, которые миллионами бегут из страны в поисках убежища, то для чего «интегрировать» остающихся?
17 — Из шести стран, подписавших в 1957 г. Римский договор, положивший начало европейской интеграции, четыре на момент подписания владели заморскими территориями (см. : Eklund, Hanna. “Peoples, Inhabitants and Workers: Colonialism in the Treaty of Rome” / The European Journal of International Law, 2023, Vol. 34, No. 4, pp. 831—854.
Ответ на эти совершенно справедливые вопросы только один: создание «большой Европы» в ХXI веке диктуется той же логикой, что и «малой Европы» в середине ХХ-го: логикой безопасности и экономической выгоды. Россия, вовлечённая в единую европейскую политику, перестанет быть угрозой для остальных европейских стран, как перестала ей быть Германия, и обеспечит своими ресурсами и потенциалом возможности для более сбалансированного развития всего европейского блока. Разумеется, здесь и далее идет речь о России постпутинской.
Интеграция России в ЕС — это не вопрос восстановления исторический справедливости, каким его можно считать в случае Польши или Чехии; это задача подсчёта выгод и издержек, как для европейцев, так и для россиян. Это чистый «брак по расчёту» в надежде на то, что знающие друг друга «с детского сада» партнёры создадут прочный и процветающий союз, несмотря на череду прежних ссор и обид.
Важность интеграции России в ЕС (или иную структуру, которая может сыграть аналогичную роль —об этом мы ещё поговорим особо) определяется несколькими обстоятельствами. Прежде всего, это упоминавшаяся проблема безопасности — ощущение угрозы на восточных границах и необходимость от неё защититься является фактором риска и причиной огромных затрат и/или убытков. Кроме того, объединение экономически целесообразно, так как «на флангах» ЕС нет стран или территорий, сопоставимых с Россией как по объёму природных ресурсов, так и по человеческому потенциалу и размеру рынка, — а опираться даже на проверенных, но территориально удалённых, политически чуждых и никак не зависящих от тебя партнёров становится всё рискованнее. Наконец, этот масштабный проект меняет геополитическое позиционирование ЕС: блок становится самым крупным субъектом мировой политики, обретает самый мощный ядерный потенциал и армию, а значение евро как мировой валюты вплотную приближается к доллару. Вероятно, при таком сценарии могут измениться внутренние механизмы функционирования Союза, но зато интеграция получит сильный новый импульс.
Над всем этим, однако, «нависает» одна сложность: «маятниковый» тип российской истории и уроки конца ХХ века очевидно не предполагают, что даже в случае изменения российского политического режима Москва вдруг радостно расположится в очереди на вступление и будет десятилетиями выполнять массу предварительных условий членства. Мы не предполагаем, что ЕС должен сам предложить России участие в Союзе (такая опция вообще не предусмотрена европейскими процедурами) — но он может объявить, что заявка постпутинской России, если таковая поступит, будет удовлетворена в особом порядке. В этом не будет «зашита» возможность кремлёвской провокации — для исключения любого блефа достаточно заранее провести подробное расследование российских преступлений в Украине, осудить in absentia представителей высшего российского руководства и вооружённых сил, ответственных за совершение агрессии, геноцид украинских граждан и т. п. — и определить их выдачу в качестве одного из условий принятия российской заявки (кроме того, можно сделать ещё одной предпосылкой членства принятие Россией требований «закона Магнитского» о наказании причастных к серьезным нарушениям прав человека на территории страны). Такие условия кажутся нам достаточными: они стали бы прямым указанием на то, что Европа не считает все население России ответственным за развязанную Кремлём войну, не намеревается его дискриминировать — но чётко обозначает то препятствие, которое лежит на её пути в Европу. На наш взгляд, такая декларация имела бы огромный трансформирующий эффект на российское общество, указав, что не европейцы, а сами российские власти — главное препятствие для присоединения страны к западной цивилизации.
Мы как россияне должны ещё раз подчеркнуть, сколь важным является символизм подобной декларации. За десятилетия коммунистической эпохи в мире сложился образ людей, живущих за «железным занавесом», желающих его преодолеть и удерживаемых от этого своими собственными властями. В России с конца 1980-х гг. подобных ограничений не существует — но с тех же пор занавес действует с другой стороны. По мере расширения ЕС сфера безвизовых поездок для россиян в Европе сокращалась — и российские власти постоянно использовали этот аргумент как подтверждение того, что Европа не считает Россию своей частью. Кремль даже пытался было инициировать переговоры о безвизовом режиме — но не нашёл тогда понимания со стороны европейцев, чему, на наш взгляд, вовсе не расстроился. Заявив об «открытии дверей» со своей стороны, европейцы могли бы «модифицировать» призыв Р. Рейгана к М. Горбачеву: «Разрушьте эту стену! » — заявив, что препятствием к объединению народов является лишь политика российской власти (и сама эта власть, состоящая ныне из военных преступников).
Мы не видим причин, по которым ЕС не сможет принять Россию в свой состав в случае, если будущие российские власти подпишут и ратифицируют базовые договора о создании и функционировании ЕС и признают полную юрисдикцию Европейского Суда на своей территории. Особенность процесса может быть подчёркнута только «хронометражом»: если в обычной процедуре уже на стадии получения статуса кандидата страна оказывается связанной многими обязательствами, вытекающими из ожидаемого членства, Россия могла бы быть принята в члены ЕС с определённым графиком обретения тех или иных прав и возложения на себя тех или иных обязанностей. У нас нет иллюзий относительно скорости полной «притирки» России и Европы — таковая, мы полагаем, займёт не менее десятилетия — но мы убеждены, что Россию нельзя реформировать на европейский лад, если сам «реформатор» останется для неё внешней силой, выставляющей те или иные условия: как раз это и стало причиной провала прошлой попытки сближения. Стране и народу нужен масштабный «аванс», который они впоследствии будут рады «отработать». В некоторой степени подобная практика — но, мы бы сказали, на тактическом, а не стратегическом уровне — была применена к Болгарии и Румынии, у которых оставались на момент формального принятия в ЕС невыполненные интеграционные требования, но приспособление к нормам Союза прошло довольно успешно, а прессинг европейских институтов на местные правительства оказался достаточно эффективным.
Мы не считаем, что на этом пути имеются непреодолимые препятствия типа денацификации, которая потребовалась Германии после поражения её во Второй мировой войне. Хотя В. Путин и преуспел в построении в России корпоративного государства фашистского типа, оно пока еще уступает стандартам Третьего Рейха, и, если уж и проводить исторические аналогии, стоило бы отталкиваться от менее драматичного опыта Италии, пережившей, конечно, определённую дефашизацию, но настолько мягкую, что её президентом в момент подписания Римского договора 1957 года был один из министров в первом правительстве Б. Муссолини. Поэтому мы считаем, что достаточно было бы очистить российскую власть от военных преступников и тех, кто причастен к самым значимым нарушениям прав человека. Этим можно было бы не только изменить общество, но и вызвать скорее его энтузиазм, чем сопротивление.
На наш взгляд, попытка интегрировать постпутинскую Россия способна стать для Европы очень удачным предприятием по нескольким причинам.
Во-первых, единая Европа со своих первых шагов была подчинена идее проектного мышления — она была создана по определённому плану, который был призван преодолеть стихийное развитие и создать сообщество с рядом заранее обозначенных черт и признаков. Россия является для объединённой Европы относительно чуждым элементом, но её включение в европейские институты представляется столь масштабной задачей, с которой Европа не сталкивалась как минимум со времени введения единой валюты. Это проект, способный продемонстрировать жизнеспособность Европы и её амбиции. В отличие от времён «холодной войны», Россия не выглядит сверхдержавой, которая не может быть «переварена» Европой: её население равно населению двух крупнейших стран ЕС — Германии и Франции; экономика — около 2% мирового ВВП; Россия не является более полиэтничной страной, чем крупные государства континентальной Европы — этнические европейцы составляют около 80% населения.
Во-вторых, Россия и ЕС идеально дополняют друг друга в экономическом отношении — российский экспорт представлен в основном минеральным сырьём и продукцией первичного передела, которая охотно потреблялась в странах ЕС до начала войны с Украиной. Европейцы могли бы, введя Россию в своё правовое пространство, установить эффективный контроль над значительной частью ресурсного производства и обеспечить технологическую модернизацию, позволяющую сохранять объёмы добычи в течение нескольких десятилетий. Индустриальный потенциал России мог бы сделать Европу самодостаточной в промышленном отношении, избегая перенесения производств в рисковые и удалённые юрисдикции типа Китая. Российский рынок позволил бы европейским компаниям увеличить сбыт своих товаров. Страна могла бы стать и огромным источником пополнения европейских трудовых ресурсов — причём более высокого качества, чем те, что прибывают в Европу из государств «третьего мира». ЕС превратился бы в континентальную державу, имеющую присутствие и в Атлантическом, и в Тихоокеанском бассейне, в первый по совокупной мощи экономический блок в мире.
В-третьих, расширение ЕС на Россию сделало бы Союз главным актором в вопросах международной безопасности. Оно остановило бы ориентацию России на Китай и стало бы символом существенного укрепления «мирового Севера» vis-à-vis «мирового Юга»18. Очевидно, подобная интеграция не может быть осуществлена без восстановления территориальной целостности Украины, принятия её в ЕС и реализации общеевропейской (включая и Россию) программы восстановления её экономики и возмещения нанесённого агрессией ущерба. Участие Украины в Союзе на долгое время станет гарантом того, что Россия не сможет оказывать непропорционально большое влияние на принимаемые в Союзе решения, так как преодоление послевоенных противоречий между Москвой и Киевом займёт десятилетия. Таким образом, российско-европейское сближение признано урегулировать как те противоречия, которые остались на континенте со времён «холодной войны», так и те, что порождены путинской эпохой. Помимо региональной безопасности, в новых условиях потребуется и изменение её глобального измерения: так как ЕС не является военным блоком, общее командование может осуществляться в рамках организации, сменяющей НАТО и состоящей из его неевропейских, европейских членов и России. Такой ход событий мог бы поставить точку в соперничестве этих трёх регионов, продолжающемся уже не одно столетие.
18 — Эту перспективу один из авторов рассматривал ещё около десяти лет назад (см. : Kuznеtsova, Ekaterina and Inozemtsev, Vladislav. “Russia’s Pacific Destiny” in: The American Interest, 2013, November—December, Vol. IX, No. 2, pp. 67—73).
В-четвёртых, участие России в ЕС могло бы привести к запуску новой стадии процессов деколонизации и развития национальных идентичностей. Сейчас многие аналитики серьёзно относятся к возможности распада Российской Федерации19, которая — если она реализуется — стала бы огромной угрозой международной безопасности и колоссальной трагедией для многих народов. Участие России в ЕС во многом снимает эту проблему, так как потенциальный выход из Российской Федерации той или иной её части не повлечёт за собой умаления прав и возможностей её населения и не приведёт к маргинализации этого компонента бывшей империи, т. к. он всё равно останется частью единого европейского пространства. Сама такая опция заставит российское общество пересмотреть свои имперские ценности и откроет составляющим Россию народам гораздо больше возможностей для развития и самовыражения. Поглотив Россию как по-прежнему имперское государство и породив шанс на превращение её в добровольную федерацию, Европа утвердит свой статус главной силы, способствующей деколонизации во всемирном масштабе и тренд на превращение Союза в «Европу регионов».
19 — См. , напр. : Bugajski, Janusz. Failed State: A Guide to Russia’s Rupture. Washington (DC): The Jamestown Foundation, 2022.
В то же время мы ещё раз подчеркнём, что подобное предприятие будет весьма особенным по последовательности своего осуществления.
Помимо декларации, провозглашающей готовность стран ЕС принять Россию в члены Союза при подписании и ратификации Москвой базовых договоров ЕС, должна быть составлена «дорожная карта», указывающая последовательность и ориентировочные сроки применения к России основных блоков европейских правил. В ней могут быть прописаны сроки взаимного открытия российского и европейского рынка труда (аналог «директивы Болкенстайна»); последовательность применения норм единой сельскохозяйственной политики; механизмы и темп унификации трудового законодательства; упорядочение конкурентной и антимонопольной политики и законодательства о стандартизации, и многое другое. Наличие подобной программы крайне важно — прежде всего потому, что она позволяла бы чётко понять план движения вперёд и оценивать его выполнение
В заключение этой части следует повторить ещё раз: предлагаемый курс не задаётся неким набором морально-этических императивов. Мы целиком исходим из соображений политической и экономической целесообразности. Они требуют предложить россиянам «точку опоры» и мотив, которые могут заставить их пересмотреть отношение к своим власти, государству и обществу. Мы исходим из того факта, что Советский Союз однажды уже отказался было от собственной исключительности — и после десятилетий преступлений и террора против своих граждан и многих народов Европы выразил готовность участвовать в едином европейском проекте. Эта готовность может ещё раз привести Россию на прозападный путь — и она может проявиться с большей вероятностью в случае, если ЕС сформулирует решимость к реальной интеграции России в Европу на условиях принятия нынешних правил Союза, отказа от российских практик поведения и наказания тех, кто был виновен в наиболее вопиющих преступлениях путинского режима. Мы убеждены, что этот шаг (и его максимальная популяризация) может более эффективно подорвать авторитарные тренды и укрепить общеевропейскую безопасность, чем любые программы наращивания военного потенциала, так как он может сделать значительную часть россиян сторонниками перемен, которые в конечном счёте окажутся выгодными всей Европе. Возможно ли, что граждане России останутся глухи к подобному призыву? Да, конечно, но это будет зависеть прежде всего от его формы и представления.