Мы не ставили перед собой задачу описать все значимые для российской экономики факторы или сделать точные количественные прогнозы в отношении ее будущего. Мы стремились уделить внимание тем тенденциям, которые, на наш взгляд, недооценены или, напротив, переоценены в общественной и профессиональной дискуссии по поводу перспектив развития российской экономики. Поэтому мы сосредоточились на наиболее вероятных, инерционных сценариях развития событий при исключении плохо прогнозируемых и просчитываемых вариантов.
Если беспристрастно рассматривать сложившиеся тренды в экономике России, не ставя в центр внимания трансформацию, вызванную войной, то можно обнаружить, что последние три с половиной года выглядят скорее как продолжение трендов, прослеживавшихся с 2012 года, нежели как драматический перелом, приведший к большим изменениям. Да, колоссальный бюджетный стимул, вброс большого объема средств в экономику, профинансированного за счет накопленных резервов и девальвации рубля, спровоцировал ускорение экономики 2023–2024 годов20. Возвращение к сдержанной бюджетной политике перечеркнуло перспективы продолжения такого роста. Однако большинство значимых экономических процессов, вроде сокращения западных инвестиций, «поворота на Восток» или «национализации элит», сформировались задолго до 2022 года, а война их лишь ускорила.
20 — Важную роль в повышении темпов роста в этот момент сыграли концентрация ресурсов на узких направлениях и существенное повышение доходов населения за счёт перехода к армии наемнического типа. Платой за ускорение стала повышенная инфляция, для борьбы с которой понадобилось резкое повышение процентных ставок Банком России, что вызвало падение в гражданских секторах промышленности и обнуление темпов роста в текущем году.
Курс на конфронтацию с Западом, апология «импортозамещения», защита «русского мира» и многие другие подобные идеологемы сформировали «новую Россию», привели ее к войне, но движение в этом направлении началось не 24 февраля 2022 года, и уж тем более нельзя говорить о том, что сегодня курс движения страны изменился в обратную сторону. «Новая Россия» характеризуется доминированием политических целей над экономическими и опирается на готовность значительной части населения принимать это как должное.
Встав на этот курс и убедившись, что стагнация и медленное снижение жизненного уровня не вызывают социального и политического протеста, Кремль сменил приоритеты своей политики с экономического развития на консервацию сложившейся ситуации и обеспечения ей максимального запаса прочности. Война и введенные санкции сначала создали ощущение краха построенной модели жизни, на смену которому пришло ощущение заметного улучшения ситуации. Но сейчас, когда «пыль осела», появляется все больше оснований считать, что временными были трансформационный спад и последовавший за ним кейнсианский рост, а не стагнация, к которой российская экономика вернулась в 2025 году и в которой имеет все шансы пребывать следующие годы.
Мы не утверждаем, что «нелинейное» движение России в предстоящие годы невозможно (ситуация в любой момент может драматически измениться вследствие неожиданных и, возможно, случайных событий), однако обсуждение таких перспектив по своей предсказательной силе, как правило, мало отличается от гадания на кофейной гуще. Между тем при экстраполяции текущих тенденций и игнорировании возможных «черных лебедей» даже на десятилетнем горизонте очень сложно увидеть предпосылки как для катастрофического ухудшения ситуации в российской экономике, так и для ее заметного роста — зато отчетливо просматривается довольно узкий коридор с множеством препятствий, предохраняющих экономику от выхода за его пределы.
Особо следует отметить, что хотя такое «неразвитие» не входит в противоречие с ценностями архаического и индоктринированного населения — оно представляется крайне опасным в современной ситуации. Мы видим, что разворот от Запада к Востоку практически полностью перекрыл приток в Россию прямых иностранных инвестиций и остановил трансферт технологий, т.к. стратегией Китая в отношении всех его партнеров является вовлечение новых стран с свои сбытовые, но не технологические, цепочки (во всех регионах мира КНР не инвестирует никуда, кроме добычи полезных ископаемых и строительства инфраструктурных объектов).
На фоне быстрого развертывания как в США, так и в Китае нового витка технологической революции вероятность того, что Россия выпадет из общемировых трендов, представляется крайне высокой. Если это действительно случится, застой может перерасти в катастрофическое отставание — во многом схожее с тем, которое случилось с Советским Союзом в 1980-е годы и которое было отчасти преодолено (а точнее, лишь смягчено) разрушением плановой экономики и робкой интеграцией России в западные производственные цепочки. Подобная траектория должна считаться вполне реальным риском в условиях сохраняющегося агрессивного противопоставления России Западу.
Основной (если не единственной) угрозой для устойчивости экономической базы режима Путина является он сам. Сложно предугадать, сколь быстро и масштабно будет реализовываться данный риск, однако не стоит недооценивать скорость, с которой в условиях приоритета политики над экономикой ошибочные решения могут разрушать экономическое благосостояние.
Влияние на ситуацию любых других факторов, кроме внесистемных «черных лебедей», весьма ограниченно — в частности, если говорить про политику стран Запада, то значимые воздействия на российскую экономику практически невозможны в рамках реализуемой санкционной стратегии (их, вероятно, можно достичь установлением военно-морской блокады и другими схожими мерами, а также отказавшись от санкций в отношении российского частного капитала и перейдя к стимулированию его оттока, но и то, и другое не выглядит сегодня вероятным).
Мы старались максимально реалистично и безэмоционально оценить возможности и перспективы российской экономики. Любую стратегию действий в отношении России разумно строить исходя из предположения о том, что на обозримом временном горизонте у режима Путина отсутствуют серьезные экономические ограничения для продолжения агрессивной внешней политики, включая продолжение войны текущего масштаба. Они могут возникнуть, но по причинам, на которые очень сложно повлиять извне. В то же время легкость, с которой Россия адаптировалась к санкциям, и относительно успешная экономическая динамика последних двух лет не является основой для долгосрочного экономического роста и технологической модернизации.
За последние годы российская экономика действительно снизила свою зависимость от тех рисков, которые большинство аналитиков привыкло считать ключевыми, однако в то же время увеличила риски другого характера. Что более важно, за снижение некоторых рисков было заплачено непропорционально большим снижением перспектив долгосрочного развития.
В нашем анализе мы не рассматривали весьма вероятный, по мнению некоторых экспертов, сценарий стремительного технологического рывка, к которому, возможно, мировая экономика вплотную приблизилась. Мы не являемся экспертами в этих вопросах, и наши представления о происходящем могут быть неполными или искаженными. Но не замечать происходящего и не обращать внимания на новые явления нельзя. Направления возможных прорывов — биотехнологии, искусственный интеллект, роботизация — не являются секретом. Именно в них разворачивается соперничество США и Китая, которое является продолжением их геополитического соперничества.
Невозможно предугадать, какие конкретные инновации когда и как сильно изменят мировой экономический уклад. Но, если быстрые технологические прорывы начнут реализовываться в ходе нашего прогнозного периода, у «новой России» будут очень высокие шансы, многократно более высокие, чем 10–15-20 лет назад, остаться на обочине будущей трансформации. По уровню технологического развития сегодняшняя Россия не может претендовать на то, чтобы быть в числе лидеров и драйверов будущих перемен. А то место, которое Россия себе выбрала в современном мире, те ценности, которые она проповедует, те принципы общения с другими странами, которые она активно реализует в отношениях с соседями, могут сделать для нее невозможным использование плодов мировой технологической перестройки, лишат ее места в выстраивающихся новых цепочках создания добавленной стоимости.
До войны Россия, пусть и ограниченно, могла использовать плоды глобального технического прогресса. Сегодня, войдя в конфронтацию с Западом, она ограничила свои возможности получения передовых технологий одной-единственной «китайской» дверью, притом что ключ от этой двери находится в руках Пекина.
Глобальный технооптимистический сценарий в сочетании с «ледниковым периодом» в политических отношениях России с Западом могут превратить застой экономики, избежать которого во время правления Путина у России практически нет шансов, в «новую нормальность». На долгие годы вперед.