После установления советских режимов в восточной Европе, провозглашении ФРГ, ГДР и КНР процесс формирования исходных «границ зон стратегических интересов» или «сфер влияния» в целом завершился. И хотя границы «советской зоны» никогда не были формально признаны западными державами, де факто предполагалось, что СССР имеет очевидно преимущественное право определять ситуацию в этих странах. Позже данную ситуацию назвали «доктриной Брежнева», предполагавшей, что страны «восточного блока» обладают лишь ограниченным суверенитетом. В рамках этого подхода западные державы воздерживались от вмешательства в дела Центральной Европы, даже на фоне событий, произошедшиx в Будапеште в 1956 г. или в Праге в 1968-м.
Если внимательнее взглянуть на тренды, складывавшиеся в отношениях между Россией и Западом в 1990-е годы, можно увидеть, как ни странно, некое следование этой же традиции. Граница зон влияния серьёзно сместилась на восток, и все участники Организации Варшавского договора были признаны естественной составной частью атлантического сообщества, вступив в 1990–2004 гг. в НАТО и в 1990– 2007 гг. в ЕС. Эта же возможность была открыта и перед странами Балтии, признанными оккупированными СССР в 1940 г. В то же время все остальные независимые республики, образовавшиеся в период распада Советского Союза, негласно исключались из орбиты прямых интересов Запада — причем тем сильнее, чем более формализованным было внимание к ним Москвы. Классическим примером является кейс Белоруссии, политика стран Запада в отношении которой отчасти напоминает отношение к Чехословакии советского периода: поддержка Москвой тиранического режима А.Лукашенко во время протестов 2020 г. не вызвала никаких реакций в отношении России, кроме принятия европейскими странами (как это было и в 1968 г.) многих десятков тысяч беженцев. Заметно схожее отношение и к большинству стран, входящих в ЕАЭС и ОДКБ.
Украина, на наш взгляд, оказалась объектом столь жесткой российской агрессии в том числе потому, что Запад нечетко обозначил наличие интересов в отношении с Украиной как на уровне политических деклараций, так и на уровне реальной политики. Кремль всегда считал Украину несомненной частью собственной «зоны влияния». На Западе этого не признавали, но в то же время не предпринимали и деятельных попыток вовлекать Украину в зону своих «стратегических интересов». Например, если Польша заключила Соглашение об Ассоциации с ЕЭС 16 декабря 1991 г., ещё до формальной «кончины» СССР, в 1997 г. получила статус страны-кандидата и подписала договор о вступлении в ЕС в апреле 2003 г., то первый шаг Украины был сделан после российской оккупации Крыма в 2014 г., кандидатский статус получен лишь в условиях полномасштабной российской агрессии в июне 2022 г.; то же самое относится и к НАТО, в который многие соседи Украины вступили в 1999 г., а перспективы её членства в альянсе и по сей день остаются туманными.
Сама Украина также не была единой в стремлении ускорить движение на Запад: почти все выборы, проводившиеся в стране, говорили о её разделенности на условно пророссийскую и проевропейскую части (или, правильнее, более или менее прозападную). Эта неопределённость, с одной стороны, вызвала целый комплекс «обид» российской элиты на «нарушение договоренностей», каковых на самом деле не существовало не только де-юре, но и де-факто, а с другой, породила у В.Путина иллюзию, что возврат Украины в российскую «зону влияния» встретит на Западе реакцию скорее похожую на реакцию на события 1956 или 1968 годов. Иными словами, отсутствие единого понимания как границ между «зонами стратегическиx интересов», так и «красных линий» существенно увеличило вероятность большой войны.
Прежде чем продолжить аналогии, следует честно признать две вещи: а) сегодня у Запада не хватает решимости и готовности тратить большие ресурсы для последовательной реализации задач по защите Украины от российской агрессии; б) крах путинского режима и трансформация России являются вопросами неопределенно длительной перспективы и находятся вне зоны контроля Запада.
Признание этих двух фактов, представляющихся нам несомненными, вкупе с приостановкой открытой борьбы на «украинском фронте», превращает ситуацию в Восточной Европе в некое подобие той, которая складывалась начиная с 1950-х годов, когда непосредственные конфликты между советским лагерем и западным блоком сместились на глобальную периферию, но прекратились на европейском континенте.
Как и во второй половине ХХ века, изменение геополитических балансов может случиться или в условиях политического кризиса в России, или при возникновении у российского руководства (причем явно не нынешнего) стремления вернуть свою страну на западный путь развития, как это было сделано в своё время М.Горбачёвым.
Мы не предлагаем считать выстраивание «границ зон стратегических интересов» справедливой практикой и не являемся ее адвокатами. Тем не менее мы призываем подумать о том, что если Запад будет вынужден следовать данной политике де-факто, было бы странно столкнуться со всеми ее минусами, не приобретя едва ли не единственного плюса — снижения риска эскалации.
Никакие системы юридических договоренностей и союзов не спасли советский блок от краха, когда СССР вступил в полосу кризисов. В то же время весьма шаткое юридическое оформление завершения корейской войны не помешало сохранению границы в течение более 70 лет. Баланс сил изменился недостаточно радикально для этого. Тем не менее оба описанных варианта обозначения «красных линий» позволили избежать острой конфронтации сторон, т.к. в обоих случаях ни у кого не возникало сомнений о том, где проходит граница критически важной зоны противника.
С точки зрения международного права, справедливости «наказания агрессора», и других подобных соображений есть только один вариант границы Украины: образца 1991 года. Любой другой и то, насколько этот «другой» будет отличаться от текущей линии фронта, не сделает его ни более справедливым, ни более окончательным. Любая форма отказа Украины от вступления в НАТО под давлением России уже является нарушением принципа суверенитета и не будет сочтена частью украинского общества справедливой. Возможность пересмотра и первого и второго будет зависеть не от юридических конструкций сегодня, а от того изменится ли реальное соотношение сил завтра.
Мы считаем, что оперирование понятиями «границы зон стратегических интересов» и «красные линии» допустимо еще и потому, что оно позволяет не признавать границ, идущих вразрез с международно признанными. После завершения Второй мировой войны в Европе на протяжении достаточно долгого времени важные территориальные границы не были до конца формализованы — тут можно вспомнить кризис 1961 г., в результате которого появилась Берлинская стена и даже тот факт, что ФРГ и ГДР стали членами ООН только в 1973 г.
Предпочтительность тех или иных юридических решений оформления прекращения огня является предметом отдельной серьезной дискуссии. Мы лишь иллюстрируем, что достижение однозначного понимания границ де-факто, может быть де-юре оформлено максимально гибко и разнообразно без их международного признания.