Итоги будущего развития российской экономики на десятилетнем интервале будут в значительной мере зависеть от того, какие решения будут приниматься в Кремле. Однако экономика России живет не вакууме — она активно участвует в международной торговле, порой будучи критически зависимой от того, что происходит независимо от воли и сознания российских властей.
Часть этих условий (мировые цены на нефть, направления и скорость технологических изменений) России приходится воспринимать как данность, т.к. возможности влиять на них крайне малы. Другие (например, санкции стран Запада, деглобализация и дезинтеграция) формируются при более активном участии России, но и в этом случае ключевые решения принимаются другими акторами.
Несмотря на то что эти условия являются внешними, это не означает, что их не нужно учитывать и что российские власти могут принимать свои управленческие решения, не обращая на них внимания. В данной главе будут рассмотрены основные из них, те, влияние которых на российскую экономику велико и неотвратимо. Сюда мы относим цены на нефть, санкции Запада и технологические процессы, протекающие в современном мире.
За скобками останутся гипотезы о глобальных «черных лебедях», способных радикально изменить все расклады (война с участием нескольких великих держав, глобальный экономический кризис, смена власти в России революционным путем и т.д.).
Цены на нефть
Цены на нефть на протяжении последних десятилетий традиционно были главным неизвестным, вокруг которого строились все сценарии и прогнозы развития российской экономики. Их влияние и сегодня остается значительным. Тем не менее, значение этого фактора для российской экономики и особенно для бюджета заметно снизилось в сравнении с ситуацией десятилетней давности, и, несмотря на возможные краткосрочные колебания в обе стороны, будет и далее снижаться на долгосрочном горизонте.
Мы видим три группы причин, которые обусловили этот процесс: технологические и структурные изменения в мировой нефтяной отрасли; изменение структуры российской экономики и российской налоговой системы; рост стоимости добычи нефти в России.
Изменения в нефтяной отрасли
В последние 15 лет единственным регионом роста нефтедобычи в мире была Северная Америка. С 2008-го по 2024-й год мировая добыча нефти в узком определении7 выросла на 16,2 миллионов баррелей в день (далее «мбд» ). За тот же период добыча на территории США и Канады выросла на 16,8 мбд. Иными словами, в мире за пределами США и Канады добыча нефти практически не изменилась, а доля этих двух стран в мировом производстве нефти выросла с 13,7% до 27.9 %.
7 — Включает сырую нефть, сланцевую/плотную нефть, битуминозные пески, конденсат пластов или газовый конденсат, требующий дальнейшей переработки. Не включает жидкое топливо из других источников, таких как биомасса и синтетические производные угля и природного газа.
Практически весь прирост добычи нефти в Северной Америке был обеспечен т.н. сланцевой нефтью (данный термин не вполне корректен, однако мы будем его использовать в силу его широкой распространенности), себестоимость добычи которой весьма высока. Так, согласно оценкам Федерального банка Далласа, в различных регионах США для безубыточности бурения новых скважин необходимы цены на нефть марки WTI в диапазоне от 61 до 70 долларов за баррель. В Пермском бассейне, на который приходится половина нефтедобычи США, средняя цена безубыточности бурения новой скважины сегодня составляет 65 долларов за баррель. Для большинства действующих скважин себестоимость добычи находится на уровне 45–50 долларов за баррель.
Отличительной особенностью «сланцевой нефти» является быстрое изменение добычи в зависимости от ценовой конъюнктуры. На традиционных месторождениях со сроком освоения 20–50 лет значительные затраты возникают в начале освоения: на разведку, строительство инфраструктуры, изготовление очень дорогих морских платформ и т.д. Когда месторождение выходит на пик стабильный уровень добычи, операционные издержки на добычу нефти стабилизируются на невысоком уровне, который в странах Персидского залива измеряется единицами долларов, а в России не превышает 20 долларов за баррель. На этом этапе инвесторы возвращают первоначальные вложения. Даже при радикальном падении цен на нефть операционная себестоимость добычи нефти на традиционных месторождениях, как правило, остается ниже уровня мировых цен, а соответственно, остановка текущей добычи не оправданна.
Иначе обстоит ситуация со «сланцевой нефтью», в которой дебет скважины в течение первого года сокращается примерно в два раза — через пять лет он сокращается в 5–10 раз. На большинстве скважин добыча полностью заканчивается через 3–4 года.
Принципиальным отличием американской нефтяной индустрии от стран ОПЕК+ состоит в том, что сокращение добычи является результатом экономического анализа, а не административных решений. Если нефтяные цены падают, сначала останавливается бурение новых скважин, потом сокращается и прекращается добыча на скважинах, пробуренных 3–4 года назад, что в итоге приводит к быстрому сокращению объемов производства.
Так, с апреля 2015 г. по сентябрь 2016 г. среднесуточная добыча нефти в США сократилась на 11,5%. При необходимости остановка работы на скважинах может идти гораздо быстрее: с июля по сентябрь 2008 г. среднесуточная добыча нефти в США сократилась на 23,5%, а с февраля по май 2020 г. — на 24,5%.
Сегодня более 20% нефти в мире добывается на «нетрадиционных месторождениях», что позволяет гораздо быстрее, чем 20 лет назад, балансировать глобальные спрос и предложение. При ценах ниже 55 долларов за баррель добыча нефти на подобных месторождениях стремительно снижается, при ценах более 90 долларов за баррель добыча быстро увеличивается. Такой экономический механизм существенно повышает долгосрочную устойчивость нефтяных цен и снижает амплитуду их колебаний.
В период между первым нефтяным шоком 1973 года и началом 2010-х, когда были внедрены технологии добычи сланцевой нефти, реакция мировой нефтяной отрасли на политические и рыночные шоки была довольно медленной. Между решением о разработке нового месторождения и пиком его добычи проходили десятилетия. Именно этот факт объясняет как кризис перепроизводства нефти в начале 1980-х и в конце 1990- х, так и неспособность отрасли удовлетворить рост спроса, вызванный бурным экономическим ростом 2000-х.
События 2014–2015 гг. и «ковидного» 2020 г. показали, что резкое падение цен на нефть немедленно вызывает стремительное сокращение добычи, что восстанавливает равновесие на рынке. Сегодня падение цен на нефть ниже 55 долларов за баррель на длинный период возможно только в случае значительного сокращения себестоимости добычи вследствие технического прогресса. Если же цены на нефть по любым причинам вдруг окажутся выше 90 долларов за баррель, нефтяная индустрия за пределами ОПЕК+ способна увеличить добычу на несколько миллионов баррелей за 2–3 года.
Поскольку период до 2035 года рассматривается как единое целое, для понимания устойчивости бюджета и платежного баланса России важна не цена нефти в какой-то конкретный год, а ее средняя цена на десятилетнем горизонте. Если в какой-то момент цены на нефть, как и ранее, могут упасть до 40 долларов или взлететь выше 100 долларов, то их выход из коридора 55–90 долларов (в ценах 2025 года) на срок более года сегодня представляется гораздо менее вероятным, чем десять лет назад.
В этой связи маловероятно, что российской экономике на рассматриваемом временном горизонте придется столкнуться как с негативным ценовым шоком образца 1980-х, так и с позитивным ценовым шоком образца 1970-х или 2000-х. Кратковременные ценовые колебания, выходящие за этот коридор, не будут влиять на долгосрочную траекторию развития российской экономики.
Нефтяная зависимость: бюджет и экономика
Тезис о сильной зависимости российской экономики от добычи и экспорта углеводородов, главным образом нефти, сегодня является банальностью, хотя, как говорится, «не все так однозначно». Дело в том, что нефтяная зависимость бюджета быстро снижается; доля нефтегазовых доходов в доходах федерального бюджета за последние 15 лет сильно сократилась: с более, чем 50% в 2011– 2014 гг. до 25% летом 2025 г.
Это связано с действием нескольких факторов:
- общим относительным снижением мировых нефтяных цен, которые в постоянных долларах сегодня на 48% ниже уровня 2010–2014 гг;
- стагнацией, а впоследствии снижением физического объема экспорта российской нефти вследствие добровольных ограничений в рамках ОПЕК+ (добыча нефти в России в 2024 г. сократилась на 8% по сравнению с пиковыми значениями 2019 г.) и газа, что стало следствием политических решений Кремля;
- введением с 2019 г. в России механизма стабилизации розничных цен на бензин и механизма стимулирования нефтяных компаний к модернизации нефтеперерабатывающих заводов, в результате чего в 2023–2024 гг. треть валовых доходов от нефтяного сектора возвращались из бюджета нефтяным компаниям; в первые девять месяцев 2025 г. эта дола составила 22%;
- проведением в 2014–2024 гг. в российской нефтяной отрасли т.н. «налогового маневра» : повышена ставка налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ), сначала снижена в два раза, а потом обнулена ставка экспортной пошлины на нефть и нефтепродукты, на место которой пришел налог на добавленный доход (НДД), ставки которого дифференцированы в зависимости от сложности условий добычи нефти. В целом, считается, что налоговый маневр был нейтральным для бюджета, однако возможность установления ставки НДД на индивидуальных условиях создает потенциал медленного снижения уровня налоговой нагрузки, как в силу освоения новых месторождений, отличающихся более сложными геологическими и климатическими условиями, так и в силу своей коррупциогенности;
- стремительным укреплением курса рубля с конца ноября 2024 г. до середины 2025 г.: курс доллара по отношению к рублю ослаб почти на 30%, что резко уменьшило объем нефтегазовых налогов, ставки которых устанавливаются в долларах США;
- действием западных санкций, которое проявляется в дисконте на российскую нефть, которая торгуется на мировых рынках. Хотя в последнее время его размер в Индии и Китае сжался до 2–5 долларов за баррель, время от времени в силу усиления санкционной риторики он может увеличиваться;
- ростом налоговой нагрузки и собираемости налогов за пределами нефтегазового сектора. Между 2011 и 2024 годами не-нефтегазовые доходы федерального бюджета выросли с 9,5% до 12,7% ВВП. В этот период самым значимым для доходов бюджета изменением налогового режима за пределами нефтяного сектора было повышение ставки НДС с 18% до 20%, но вместе с этим практически каждый год повышались акцизы и другие менее значимые налоги, вводились разовые налоги, например, налог на доходы «Газпрома» в 2022 г., налог на сверхприбыли экспортеров (windfall tax, или «налог Белоусова» ) и дополнительная экспортная пошлина с привязкой к курсу рубля налог на доходы от курсовых разниц в 2023 г. Увеличение налоговой нагрузки было продолжено в 2025 г., когда была повышена ставка налога на прибыль и введена ступенчатая прогрессивная ставка подоходного налога, причем все доходы от повышения ставок этих налогов стали зачисляться в федеральный бюджет. По оценке Минфина, это увеличит доходы федерального бюджета в текущем году на 0,9% ВВП;
- изменением отраслевой структуры экономики, обусловленным ростом доли услуг в ВВП, а с началом войны — увеличением производства военной продукции.
Из перечисленных факторов лишь три — сокращение добычи нефти в рамках соглашения ОПЕК+8, курс рубля и сокращение дисконта на российскую нефть — могут сменить вектор влияния на доходы российского бюджета. Действие остальных продолжится, что будет в долгосрочной перспективе снижать зависимость бюджета от цен на нефть.
8 — Этот процесс в России не будет быстрым: процесс сокращения ограничений на добычу нефти в рамках ОПЕК+ начался весной 2025 г., однако Минэкономразвития в рамках своего прогноза к бюджету 2026 г. ожидает, что в 2028 г. добыча нефти в России составит 540 млн.тонн, что почти на 4% ниже пиковых значений 2019 г.
Впрочем, снижение зависимости бюджета от нефти не равнозначно снижению зависимости экономики от нефти. C 2017 г., когда Росстат начал рассчитывать этот показатель, доля нефтегазового сектора в ВВП колебалась в диапазоне от 16 до 20% главным образом под влиянием изменения мировых цен на нефть.
Даже снижение добычи нефти в рамках соглашения ОПЕК+ и добычи газа в результате потери европейского рынка «Газпромом» не повлияло на этот показатель. Существенное падение этого показателя началось в конце 2024 г., и во втором квартале 2025 г. он снизился до отметки 13,2%.
Очевидно, что на это повлияло сочетание нескольких факторов — снижение мировых цен на нефть, снижение добычи нефти в России, рост доли ВПК, — и пока рано утверждать, что экономика России окончательно соскочила с «нефтяной иглы».
Помимо этого, необходимо понимать, что экспортная выручка от продажи нефти критически важна для оплаты импорта, а компании-экспортеры являются важным фактором спроса для смежных отраслей.
Российские нефтяники с умеренным оптимизмом смотрят на ближайшие годы. Несмотря на то что истощение запасов на зрелых месторождениях идет со скоростью 6–8% в год, имеющиеся резервы (сокращение добычи в рамках ОПЕК+) и интенсификация работ позволяет надеяться на некоторый рост добычи нефти (хотя на уровне ниже, чем в 2019 г.) и его сохранение на период до 2030 г.
Ситуация за горизонтом 2030 г. представляется менее радужной: технологическая блокада России приводит к тому, что нефтяная отрасль не имеет возможности использовать передовые решения, без которых освоение новых месторождений невозможно. В таком сценарии сохранение добычи нефти на стабильном уровне может стать трудноразрешимой или даже неразрешимой проблемой.
Это не означает, что за горизонтом 2030 г. российскую нефтянку ждет коллапс — в любом случае падение добычи будет идти медленно, и государство будет предпринимать все возможные усилия, включая снижение налоговой нагрузки, для торможения этого процесса.
В итоге разрыв между снижением зависимости бюджета и экономики от нефти и газа будут усиливаться, а российские власти будут принимать «смещенные» решения в части экономической политики, бенефициарами которых будут нефтяники, а пострадавшими — остальные сектора экономики.
Санкции
Этот фактор неизменно фигурирует в разнообразных обсуждениях будущего российской экономики как один из основных. Мы считаем, что влияние данного фактора сильно преувеличено в общественном сознании.
Санкции, безусловно, нанесли российской экономике серьезный ущерб весной–летом 2022 г., однако постепенно российский бизнес приспособился к санкционным ограничениям, научился выстраивать логистические и финансовые схемы для преодоления их влияния на текущую деятельность.
Впрочем, ни Кремль, ни бизнес не смогли найти решений, позволяющих прорвать технологическую блокаду, преодолеть ограничения на доступ к современным технологиям и оборудованию — именно эта составляющая западной санкционной политики является наиболее сильнодействующей, но никакие статистические наблюдения не могут уловить и показать ее влияние.
В рамках нашего временного горизонта мы не видим возможностей для заметного усиления воздействия санкций на текущее положение дел в экономике России и весьма скептически смотрим на потенциальные эффекты потенциального смягчения санкционного режима.
Можно ли усилить?
Большая часть мер санкционного давления, которые могли оказать серьезное воздействие на российскую экономику, были реализованы Западом весной — в начале лета 2022 года. После этого разработка пакетов санкций превратилась в состязание в остроумии пиар-отделов западных политиков. И дело тут не в недостатке политической воли или низком уровне компетенции, а в том, что, выражаясь языком Трампа, у западной коалиции больше нет значимых экономических «карт».
Если оценивать воздействие санкций в деньгах, то последним заметным воздействием на российскую экономику был запрет ЕС на импорт российской нефти и нефтепродуктов, вступивший в силу зимой 2022/2023 годов. На начальном этапе его эффект мог составлять до 10 миллиардов долларов в годовом выражении9 (0,5% ВВП России), но к настоящему времени он снизился в два–два с половиной раза.
9 — Российские нефтяные компании были вынуждены нести дополнительные издержки на доставку нефти до стран Южной Азии и Африки вместо ЕС, а в первые месяцы после введения санкций также продавать эту нефть с заметным дисконтом. В 2023 году это вызывало потери до 10–12 долларов с барреля при общем объеме экспорта российской нефти, составляющим около 1 миллиарда баррелей в год. К 2025 году после перестройки логистики и отладки механизмов расчетов потери снизились до 3–5 долларов на баррель при сохранении объемов экспорта.
Ущерб от сотен мер, введенных после этого многочисленными пакетами санкций, либо в принципе отсутствовал, либо измерялся тысячными долями процента от российского ВВП.
Если не рассматривать заведомо малореалистичные варианты расширения санкционной коалиции за счет Китая и Индии, то даже теоретически невозможно представить санкции, которые одновременно способны нанести российской экономике ущерб, сопоставимый с санкциями первой половины 2022 года, и выполнение которых Запад может обеспечить чисто экономическими методами, не прибегая, например, к военно-морской блокаде.
Это не означает, что какие-то отдельные новые санкции не могут быть болезненными для отдельных предприятий или отраслей экономики или того, что западной коалиции не удастся обеспечить более эффективный контроль за ранее принятыми решениями.
Несомненно, санкционный режим будет затруднять технологическое перевооружение и инвестиции, что замедлит долгосрочный экономический рост, снизит конкурентоспособность российской экономики, но что никаким образом не может быть обнаружено в статистических сводках.
Мы не видим возможностей Запада увеличить санкционное давление настолько, чтобы вызвать резкое катастрофическое ухудшение ситуации в российской экономике на горизонте ближайшего десятилетия. Скорее наоборот, следует ожидать дальнейшей адаптации российского бизнеса к новым реалиям и дальнейшему снижению некоторых связанных с санкциями издержек.
Можно ли выиграть от смягчения?
Для оценки возможных последствий смягчения санкций рассмотрим более внимательно те из них, которые действительно оказали на российскую экономику серьезное влияние.
В абсолютном выражении наиболее значимым ударом с PR-овской точки зрения был арест активов ЦБ в размере более чем 300 млрд долларов. Однако не следует забывать, что речь идет об активах Банка России, и их судьба — замораживание или гипотетическое использование для выплаты компенсаций Украине — не оказало и не окажет долгосрочного влияния на процессы в российской экономике.
Если замороженные активы будут каким-то (пока неизвестным) способом конфискованы или переданы Украине в качестве компенсации за нанесенный ущерб, то это приведет к формированию балансовых убытков у Банка России, которые будут компенсироваться на протяжении многих лет за счет полученной им прибыли. Реальным эффектом для экономики будет недополучение Минфином прибыли Банка России, 75% которой, согласно закону, перечисляется в федеральный бюджет, на протяжении периода компенсации убытков. В 2025 г. Банк России перечислил в бюджет 150 млрд. рублей, менее 0,4% от годовых доходов казны.
Если допустить, что часть или все замороженные активы вернутся под контроль Банка России, не стоит ожидать, что эти ресурсы в какой-либо своей части могут быть использованы для стимулирования экономического роста. Весь предшествующий опыт макроэкономической политики периода правления Путина позволяет достаточно уверенно предполагать, что эти средства не будут изъяты правительством у Банка России для финансирования дефицита бюджета.
Небольшой эффект от возврата замороженных активов Банку России может быть достигнут с одновременным снятием ограничений на международные расчеты российских банков в долларах и евро. Этот эффект проявится в снижении издержек части экономики, связанной с экспортом и импортом, но масштабы этого эффекта будут статистически незначимы.
Если предположить маловероятную полную отмену санкций Евросоюза на торговлю с Россией, нельзя ожидать, что она вернется к довоенным значениям. И регуляторы, и бизнесы с обеих сторон будут страховаться от политических рисков и зависимости от потенциально недружественного контрагента. Для бизнеса обратная перестройка логистики и смена партнеров требует новых затрат при неочевидных выигрышах.
Когда российский бизнес находился в плотной кооперации с европейскими контрагентами, издержки на поиск китайских альтернатив часто предотвращали такую замену даже в тех случаях, когда китайские поставщики выигрывали у европейских по соотношению цена/качество. Аналогичным образом будет затруднен и обратный переход.
Даже в самом оптимистичном сценарии восстановление хозяйственных связей не будет быстрым. Некоторое увеличение объемов взаимной торговли конечно случится, однако, если оставить за скобками экспорт углеводородов, рассматриваемый ниже, увеличение взаимной торговли другими группами товаров не может оказать на российскую экономику значимого положительного эффекта. Максимальный выигрыш будет измеряться десятыми долями процента от ВВП.
Поскольку проблемы с международными расчетами связаны преимущественно с американскими, а не европейскими санкциями, есть некоторая вероятность их отмены при определенных обстоятельствах. Однако долгосрочный положительный эффект от этого будет значительно меньше текущих потерь российского бизнеса.
Благодаря созданным российскими предпринимателями альтернативным механизмам международных платежей издержки на их проведение начали снижаться уже во второй половине 2024 года. За рынок международных платежей в России идет острая конкуренция большого числа рыночных игроков, и есть все основания полагать, что стоимость подобных операций в долгосрочной перспективе будет только снижаться.
Несомненно, платежи через традиционную международную банковскую систему будут всегда дешевле, нежели через альтернативную. Поэтому отмена санкций данного типа в любом случае обеспечит для российской экономики некоторый положительный эффект10. Однако если предположить, что санкции данного типа сохранятся на весь десятилетний период, то, при экстраполяции текущих тенденций к 2035 году, ежегодные потери российского бизнеса на проведение трансграничных платежей будут значительно меньшими, нежели сегодня. Иными словами, в долгосрочной перспективе разница между отсутствием и наличием санкций данного типа неуклонно снижается.
10 — Альтернативой для отмены ограничений на международные расчеты для российских банков и компаний может стать активное внедрение стейблкоинов в международные расчеты, перспективы которого выглядят весьма оптимистично после принятия в США в середине 2025 г. GENIUS Act и CLARITY Act.
К непосредственным потерям российской экономики следует добавить не связанное с санкциями резкое падение экспорта российского трубопроводного газа в Европу. До войны «Газпром» продавал в Европу (включая Турцию) около 30% добываемого газа, при этом европейские продажи давали «Газпрому» около 75% его выручки доходов.
Отмена ограничений в области импорта нефти и нефтепродуктов представляется более вероятной, нежели любых других.
Ограничения на импорт в ЕС углеводородов экономически невыгодны обеим сторонам, европейские компании покупаю сжиженный газ (СПГ), цена которого на 50–70% выше, чем цена трубопроводного газа из России, и оплачивают более дорогую логистику, покупая нефть в странах Персидского залива. В итоге дополнительные издержки Европы при импорте энергоносителей сопоставимы с российскими потерями.
Помимо этого, сложившаяся ситуация повышает чувствительные для ЕС экологические риски. Для того, чтобы перевезти нефть из Ленинградской области в Мумбай нужно в 4–6 раз больше танкеров, нежели для того, чтобы перевезти тот же объем нефти в Роттердам. Для транспортировки нефти из Персидского залива в Роттердам требуется минимум вдвое больше танкеров, чем при импорте нефти из России.
Рост мировой потребности в танкерах заставляет вводить в оборот старые суда, которые в противном случае бы не использовались. Это увеличивает как риск разлива нефти, так и общее загрязнение окружающей среды от перепробега и использования старых двигателей.
Тем не менее, даже в случае самой оптимистической нормализации взаимоотношений между ЕС и Россией обе стороны не захотят возвращаться к тому уровню взаимозависимости в нефтяной и газовой торговле, который существовал до войны, а соответственно, даже при восстановлении экспорта российских нефти и газа масштаб такого экспорта будет существенно меньше довоенного. Таким образом потенциальный масштаб выигрыша российской экономики от отмены санкций данного типа находится в диапазоне 0,3–0,7% ВВП.
Отмена санкций на запчасти к самолетам и двигателям и на их техническое обслуживание, безусловно, упростила бы жизнь российскому бизнесу и резко снизила бы угрозу аварий. Однако количественный эффект данной проблемы плохо поддается оценке и сильно размазан во времени. Мы не могли не отметить эту проблему, однако считаем, что на десятилетнем горизонте ее значение заметно уступает вышеперечисленным.
Кроме того, возобновление доступа российских авиакомпаний к обслуживанию в сертифицированных центрах приведет к необходимости профинансировать существенные работы, обусловленные отсутствием надлежащего обслуживания на протяжении нескольких лет и использованием неоригинальных комплектующих. Для российских компаний это станет существенной финансовой нагрузкой, а для западных компаний — источником дополнительных доходов.
Выигрыши российской экономики от возможного смягчения/отмены иных санкций либо статистически незначительны, либо носят исключительно долгосрочный характер. Их совокупное влияние на рассматриваемом временном горизонте измеряется сотыми долями процента ВВП.
Существует еще одно значимое экономическое последствие конфронтации России с Западом, которое не зафиксировано в документах. Сам факт конфронтации и непредсказуемого внешнеполитического поведения Кремля привел к тому, что все инвестиции в Россию воспринимаются как более рискованные, что делает их финансирование более дорогим.
Помимо этого, российские компании оказались исключенными из множества цепочек создания добавленной стоимости. Даже если конкретная компания или вид деятельности не находятся под санкциями, потенциальные иностранные партнеры даже из «дружественных» стран при прочих равных условиях предпочтут иметь дела с контрагентами не из России.
Данная ситуация оказывает и будет оказывать существенное негативное влияние на российскую экономику, однако она может измениться только в случае решения Запада вернуться к отношениям business as usual, что представляется крайне маловероятным на нашем прогнозном горизонте. Снижение этого эффекта возможно лишь при смене режима или, по крайней мере, смене декораций режима и лично президента Путина.
С учетом изложенного при самых смелых допущениях на рассматриваемом временном горизонте разница между самым радикальным смягчением и самым радикальным ужесточением санкционной политики вряд ли может превысить 2–3% ВВП в течение десятилетнего периода, т.е. не более 0,2–0,3% ВВП в год.
Если же рассматривать консервативный сценарий, в рамках которого в ближайшие десять лет режим Путина сохранится, конфликт в Украине не будет полностью урегулирован (неустойчивая заморозка ситуации), а общественное мнение отдельных стран Запада в отношении России сохранит большую инерцию (что налагает на действия политиков значительные ограничения), то в рамках подобного сценария диапазон воздействия возможных изменений санкционной политики Запада на российскую экономику находится в рамках статистической погрешности, не входя даже в пятерку наиболее значимых для нее факторов.
«Поворот на Восток», что он нам несет?
«Поворот на Восток» в качестве внешнеэкономического курса постепенно начал формулироваться Кремлем в 2010 г. в рамках подготовки к проведению форума АТЭС во Владивостоке, намеченного на 2012 г., но тогда он рассматривался как усиление внимания к развитию Восточной Сибири и Дальнего Востока, а не как противопоставление экономическим отношениям с западными странами. Азиатские страны рассматривались как потенциальные партнеры в развитии депрессивных российских регионов, но основной упор делался на использование внутренних ресурсов11.
11 — Для этого в России было создано специальное Министерство по развитию Дальнего Востока и Арктики.
После введения западных санкций, связанных с аннексией Крыма и фактической оккупацией части Луганской и Донецкой областей на востоке Украины в 2014 г., Кремль начал искать в Китае альтернативу западным рынкам капитала и технологических решений. Но поскольку те санкции не затрагивали российский экспорт сырьевых товаров, торговля с европейскими странами практически не претерпела изменений.
Самым значимым по масштабам стало эмбарго на импорт европейского продовольствия, введенное Россией как ответная мера, масштабы которого оценивались в 5,1 млрд. евро, 1,9% от торгового оборота между Россией и странами Евросоюза.
Надежды Кремля на Китай в части доступа к рынкам капитала и технологий не оправдались: китайские банки были весьма сдержаны в выдаче кредитов российским компаниям, а привлечение средств на китайском фондовом рынке было крайне затруднено. 12
12 — Для выпуска облигаций на внутреннем китайском рынке компания в самом начале должна предоставить свою финансовую отчётность, составленную по китайским стандартам, иметь внутренний долговой рейтинг и предоставить юридическое заключение о соблюдении китайских законов и регулирующих правил.
Прямые инвестиции китайских компаний в Россию были минимальными: с одной стороны, Кремль не давал согласия на китайские инвестиции в добычу полезных ископаемых, с другой — передача России современных технологий могла способствовать появлению конкурентов для китайских компаний на рынках третьих стран, что не отвечало интересам Пекина.
Санкции, введенные странами Запада после российского вторжения в Украину, ударили по основным товарам российского экспорта и ограничили возможность российских импортеров по использованию европейских логистических компаний и центров.
Кроме того, «моральные» санкции — уход из России множества западных компаний, которые вели производственную деятельность или поставляли в Россию потребительские и промышленные товары, — заставили российские компании искать альтернативных поставщиков.
В результате весьма быстро Россия изменила структуру своей внешней торговли. С 2021 г. доля российских энергоносителей, направляемая в КНР, выросла с 28% до более чем 50%, а в целом на Китай по итогам 2024 г. пришлось около 31% российского экспорта.
Не менее значима роль Китая в обеспечении российского импорта: подавляющая часть электроники, легковых автомобилей, средств связи, а также товаров широкого потребления приходит сегодня именно из КНР. Китай также является крупнейшим поставщиком в Россию товаров двойного назначения и технологической продукции, которая в свое время была скопирована с западных образцов, но не является современной.
С 2023 г. китайский юань стал основным средством обслуживания российской внешней торговли, а еще в декабре 2022-го Министерство финансов утвердило его в качестве единственной валюты, которая используется сейчас для хранения активов Фонда национального благосостояния.
Такая зависимость создает для российской экономики серьезные риски в долгосрочной перспективе. Главным из них является асимметрия экономических интересов.
Если у России не возникает конфликта с долгосрочными интересами Китая — обеспечить экономику первичными ресурсами, — многие российские компании также заинтересованы в долгосрочных контрактах, то с интересами России, гарантировать доступ к современным технологиям, дело обстоит совсем непросто.
Или совсем просто — Китай не видит в этом необходимости, о чем прямо говорят китайские эксперты: «… китайские технологии способны заменить европейские автомобили, высокоскоростные железные дороги, средства коммуникации, альтернативные источники энергии, компьютеры и мобильные телефоны<…>Для получения экономической выгоды важны не только инвестиции, оборудование и технологии, но и возможность приобретения необходимых товаров и услуг из-за рубежа, а также получение иностранной валюты от экспорта и торговли услугами» 13.
13 — Чжао Хуашэн. Поворот России на Восток и российско-китайские отношения. Россия и АТР. 2025, №2. 2025
Ещё одним риском для долгосрочной траектории развития России является начавшийся процесс глобальной бифуркации, движение к биполярному миру, полюсами которого будут выступать Америка и Китай. После периода глобализации, продолжавшегося более 30 лет, в мировой экономике проступают линии раскола в технологиях, платежно-финансовых системах, торговле.
Возникшее изначально под влиянием проблем национальной безопасности взаимное недоверия между двумя крупнейшими экономическими державами постепенно усиливается, а появление во главе обеих стран авторитарных политиков, рассматривающих международные отношения как игру с нулевой суммой, делает раскол мира на блоки трудно предотвратимым.
Сегодня разделение технологических платформ в системах мобильной связи 5G оформилось практически окончательно. Активное использование Западом финансовых санкций в отношении России толкает Китай в сторону создания альтернативной платежной системы, поддерживаемой обширными кредитами, предоставляемыми странам-торговым партнерам. В рамках торговых переговоров США требуют от своих экономических союзников введения ограничительных мер в отношении китайских товаров и технологий.
Сегодня никто не может уверено разделить все страны мира между двумя потенциальными блоками, хотя с большой долей вероятности наиболее развитые экономические страны, входящие в ОЭСР, предпочтут стать участниками Pax Americana.
Сегодняшняя Россия представляет небольшой экономический интерес для Pax Americana. Имеющиеся в ее распоряжении природные ресурсы, как правило, можно приобрести в других странах, а встроиться в технологические цепочки западного мира Россия во время правления Путина не очень стремилась.
В свою очередь, для Китая Россия с ее ресурсами представляет очевидный интерес — количество ресурсов, простые логистические решения, не подверженные рискам блокады со стороны третьих стран, — а потеря России, ее обратный разворот на Запад, создаст серьезные угрозы долгосрочной стабильности сырьевых поставок.
Очевидно, что экономические интересы Китая будут определять его линию поведения по отношению к России — демонстративная крепкая дружба и сотрудничество в создании новой системы международных отношений как противовеса гегемонии Запада при крайне ограниченном технологическом сотрудничестве.
Эта политическая линия будет проявляться в том, что Китай «забудет» о том, что во второй половине XIX века Россия, когда Китай был слабым, вела себя наиболее хищно и агрессивно изо всех империалистических держав и отобрала у Китая гигантские территории14. Лидеры двух стран будут регулярно совершать помпезные взаимные визиты со всеми мыслимыми знаками внимания, подписывать многочисленные многостраничные декларации и заявления, содержание которых будет соответствовать кремлевским амбициям и создавать иллюзию равноправного партнерства, но… это не будет приводить к качественному изменению характера экономических отношений между странами15. Место России в китайской политике — поставщик сырья и рынок сбыта — не меняется и вряд ли будет меняться, считают независимые эксперты и наблюдатели.
14 — По Пекинскому и Аргунскому договорам Россия забрала у Китая территории нынешнего Приморского и Хабаровского краев общей площадью 1,5 млн. кв. км, что составляет 8,8% ее нынешней территории.
15 — В базе данных China Global Investment Tracker, которую ведет Американский институт предпринимательства (AEI), содержится информация о почти 2400 инвестиционных проектах стоимостью свыше 100 млн. долларов каждый, реализованных китайскими компаниями во всем мире в период с января 2005 по июнь 2025 г. Согласно этому источнику, с весны 2014 г. (после аннексии Крыма) китайскими компаниями на территории России было осуществлено 24 проекта общей стоимостью 16,5 миллиардов долларов. Чуть больше половины этой суммы пришлось на портфельные инвестиции в Ямал СПГ, Арктик СПГ-2 и Сибур. Последний проект датирован январём 2021 г. (После начала войны китайские компании участвовали в строительстве шести объектов).
Очевидно, что, чем дольше Россия будет продолжать конфронтацию с Западом, тем более тесно она будет привязываться к Китаю, постепенно вовлекаясь в его технологическую орбиту, тем труднее будет российской экономике вырваться из тесных китайских объятий. На наш взгляд, реализуемый Кремлем «поворот на Восток» является ошибочным с точки зрения долгосрочных интересов российской экономики. Способность и готовность Китая содействовать модернизации производственного потенциала российской экономики до настоящего времени ничем не была подтверждена.
Оказаться на обочине
Современная Россия не является технологическим лидером или центром инноваций, однако с начала 2000-х и до аннексии Крыма российская экономика имела возможности относительно быстрого приобретения и внедрения новых технологий. Это не касалось передовых высокотехнологичных отраслей, однако вполне позволяло большей части экономики наращивать производительность труда, следуя в фарватере мирового технического прогресса.
Основным источником технологий, управленческих ноу-хау и прямых иностранных инвестиций в Россию традиционно выступали европейские страны, но после вторжения российской армии в Украину этот процесс оказался замороженным. Те европейские и американские компании, которые не ушли из России и продолжают там свою деятельность, порой развивают свой бизнес, реинвестируя заработанную прибыль, но и они перестали импортировать новые технологии и оборудование, тем более что уровень технологической конкуренции на российском рынке резко снизился.
Безусловно российский бизнес думает о развитии и инвестициях, и занимается обновлением производственных мощностей, однако доступные ему технологические решения не находятся на переднем крае современных технологий. Сохранение этой ситуации будет вести к тому, что конкурентоспособность российских товаров будет постепенно отставать от импорта, в первую очередь, из Китая. Наиболее наглядным примером этому является ситуация, складывающаяся на российском рынке легковых и грузовых автомобилей, где доля китайских машин постепенно растет, несмотря на усилия российских властей по поддержанию отечественного производителя16.
16 — Повышение утилизационного сбора, предоставление бюджетных субсидий и льготных кредитов государственными банками, принятие закона, согласно которому водители такси могут работать исключительно на автомобилях российского производства.
Технологическое отставание невозможно увидеть в текущей статистике. Замораживание инвестиционных проектов не влияет на текущие уровни производства. Но это не значит, что отставание не накапливается и что количество не переходит в качество. Даже если начинать отсчет технологической блокады России со дня вторжения в Украину, то она продолжается уже почти четыре года. Если конфронтация с Западом, пусть и в «холодной» форме, затянется на десятилетия, российская экономика рискует оказаться на технологическом уровне совсем других стран, нежели те, на которые она привыкла равняться.