Эмиграция исторически занимает совершенно особое место в жизни России. Занимая 9-е место в мире по численности населения, Россия располагается на третьем месте по числу граждан, проживающих за рубежом: 11 млн. человек, или аналог 7% населения. Первое место по числу эмигрантов держит Индия, 18 млн., но это всего 1.3% от населения страны.
Еще важнее динамика процесса. Начиная с Петра I и до конца XIX века сальдо миграции в Российской империи оставалось позитивным: приезжало больше людей, чем выезжало. Сначала это были мастера и колонисты из продвинутых европейских стран — правительство привлекало их для поиска руд, строительства городов, каналов и дорог, развития промышленности, армии и флота.
Императрица Елизавета Петровна стала приглашать уже целые этнические группы, ориентируясь на религиозную и языковую общность. При ней в 1753 году в России появляется «Новая Сербия» с 16 000 колонистов и солдат, затем компактные поселения армян, греков, румын, болгар и пр., которые бежали из Османской империи. Следующая императрица, Екатерина II, подхватила и расширила тренд. В 1762 году она специальным Манифестом объявила, что иностранцев всех наций ( «кроме жидов» ) «…благосклонно на поселение в Россию приемлем и наиторжественнейшим образом утверждаем, что всем, приходящим к поселению в Россию, Наша монаршья милость и благоволение оказывана будет».
Коренное русское население, привязанное к земле крепостным правом, если и участвовало в миграционных процессах, то главным образом в виде не поддающегося учету бегства в «серые зоны» типа Дикого поля или казацких земель.
After the implementation of the reform package initiated by Emperor Alexander II, beginning in the 1860s, a free labor market rapidly formed in Russia, encompassing about 22 million people—mostly young, unskilled, landless former serfs who no longer had any aspirations in the countryside. The result was, on the one hand, explosive growth of the capitalist economy, and on the other, an equally explosive rise in social problems, including migration.
К этому времени владения Российской империи существенно расширились; выросло и число этнических конфликтов. Они не могли не отразиться на миграционных процессах. После Кавказской войны с Кубани в Турцию выехали не менее 400 тыс. (по некоторым, вероятно завышенным оценкам, до миллиона) мусульман-мухаджиров. Несколько волн эмиграции крымских татар со времен завоевания полуострова дали суммарный отток не менее 200 тыс. человек.
В целом, исходя из официально зафиксированных актов пересечения государственной границы, В.В. Оболенский выделил три этапа миграционной динамики в России начиная с 1828 года, когда в империи впервые появилась пограничная статистика, и до 1915 года. Округлив его цифры и сведя их к обобщенным периодам времени, получаем упрощенную, но наглядную картину:
До начала ХХ века и первой русской революции 1905 года преобладает миграционный приток населения; затем он сменяется противоположным процессом. Претендовать на более высокую точность оценок нет смысла хотя бы потому, что данные пограничного учета не учитывают нелегальной ( «тайной» ) миграции и многочисленных беженцев во время Турецкой, Персидской, Кавказской войн и польских восстаний. Впрочем, автор оговаривается, что они вряд ли составляли более нескольких сотен тысяч, так что суммарную картину поменять не могут.
До Первой Мировой войны быстро растущая эмиграция носила рациональный характер с очевидным преобладанием экономических и религиозно-этнических мотивов — и в этом отношении мало отличалась от миграционных процессов в других странах Европы. Оболенский пишет, что за период с 1861 годы до Первой Мировой войны американский континент (в первую очередь Соединенные Штаты, Канада и Аргентина) поглотил три четверти всего количества уехавших из России: в сумме около трех миллионов человек. Более двух миллионов из них осели в США.
Уезжали люди в основном из западных, европеизированных окраин империи: тогдашней Прибалтики, Польши, Малороссии и Белоруссии; 40% эмигрантов были этническими евреями — понятная реакция на государственный антисемитизм и угрозу погромов. Этнических русских среди эмигрантов было не более полумиллиона, включая религиозных диссидентов: духоборов, молокан, старообрядцев.
Противоположный иммиграционный поток тогда состоял, в основном, из подданных Германии (1,5 млн.), Австро-Венгрии (главным образом славяне: чехи, галичане, поляки, 0,9 млн.) и Персии (в основном христиане: греки, армяне — около 0,85 млн).
Ситуация резко меняется после 1917 года, когда на место обдуманной смены места жительства приходит беспорядочное бегство от голода и большевистского террора. Параллельно резко падает качество учета. Он замещается откровенной статистической пропагандой. Цифры вместо описания социальной реальности используются как инструмент манипуляции общественным мнением для доказательства преимуществ диктатуры пролетариата и социалистического строя.
Точность оценок снижается до плюс–минус миллиона человек, тема эмиграции замалчивается и с начала 1930-х гг. становится полностью запретной. Валериан Оболенский (Осинский), как и все другие сменявшие один другого высшие руководители советской статистической службы ЦСУ/ЦУНХУ той поры (В.П. Милютин, С.В. Минаев, И.А. Краваль, И.Д. Верменичев), были расстреляны во второй половине 1930-х гг. Проблема въезда и выезда оказалась вычеркнутой из массового сознания.
При всех колебаниях оценок, в первые годы после революции отток за границу составил 2–3 миллиона человек — в основном, «имущих классов» , т.е. наиболее образованной и квалифицированной части населения. По далеко неполным данным американского Красного креста к концу 1920 года, число беженцев из России составило 2092 тыс., причем впервые в бесспорном большинстве это были этнически русские.
С конца 1920-х годов (укрепление тоталитарного режима, уничтожение НЭП, коллективизация, старт сталинских пятилеток) границы уже наглухо перекрыты, эмиграция как массовое явление исчезает.
Вторая волна оттока населения из СССР состояла из невозвращенцев времен Великой Отечественной войны. Она включала бывших военнопленных, остарбайтеров, коллаборантов и беженцев, которые сумели укрыться в странах западной Европы от жесткой послевоенной кампании Сталина по возвращению «своих». В СССР (отчасти насильственно) было возвращено более пяти миллионов человек, но до 0.7 млн. все же остались за кордоном.
После войны границы опять наглухо закрываются — до третьей, условно «брежневской» волны эмиграции, которая составила около 0,5 млн. и, в отличие от предыдущих, была растянута во времени. В этническом отношении она состояла главным образом из евреев (примерно 2/3), немцев (1/5) и армян (1/10).
Четвертая, «горбачевская» или постсоветская волна (ее так же связывают с рухнувшей в 1989 году Берлинской стеной) была более цивилизованной и напоминала скорее устойчиво функционирующий поток с колебаниями от 100 до 200 тыс. человек в год. В начале по-прежнему преобладали немцы, евреи, армяне и греки (в эмиграционных настроениях все еще доминировали этнические мотивы), но уже со второй половины 1990-х годов среди выезжающих все чаще встречаются люди самых разных национальностей, включая русских, а сам процесс понемногу возвращается к естественному для современного мира движению активных людей в поисках лучшего заработка и более комфортных условий жизни.
Общий объем постсоветского этапа трудно оценить из-за неравномерного качества учета в странах бывшего СССР, но в любом случае речь идет о нескольких миллионах человек — не менее трех. Со временем интенсивность оттока снижалась: к середине «нулевых» годов в России налаживается рыночная экономика, заметно улучшается качество жизни; европейские страны понемногу вводят ограничения на прием; на территории СНГ скудеют еврейские, немецкие, армянские, греческие этнические группы, до того служившие основным эмиграционным ресурсом. Процесс становится рутинным и более скромным по масштабу
В целом, от волны к волне растет легальность и снижается мера административной агрессии в адрес отъезжающих. Если во времена Сталина попытка эмигрировать приравнивалась к государственной измене и влекла за собой лагерь или расстрел, то в эпоху Брежнева эмигрантов уже не убивали — хотя третировали как изменников родины и обставляли их отъезд рядом специально организованных трудностей вроде требования оплатить бесплатное образование в советских вузах.
На четвертом, «горбачевском» этапе нарочитых административных рогаток и идеологических истерик уже нет, отъезд сопровождается разве что частными эксцессами личной неприязни на уровне низовых исполнителей.
Менялось и самоощущение отъезжающих. Если первая волна эмиграции 20-х годов прошлого века верила, что «унесла Россию на подошвах своих башмаков» , ожидала скорого возвращения и, соответственно, стремилась сохранить и упрочить свой замкнутый диаспорический мир, то невозвращенцы военной поры считали за благо никак себя не проявлять и без следа раствориться в принимающих странах — от греха подальше. Третья и отчасти четвертая волна (особенно в ее начале) качнулись в противоположную сторону, подчеркивая желание «отряхнуть со своих башмаков» прах развитого социализма и с демонстративным рвением погрузиться в альтернативные идеологические проекты — будь то сионистские, право-радикальные или антисоветски-националистические.
В любом случае ХХ век в российской истории, в противоположность XIX веку, стал столетием эмиграции с перемежающимися спазмами замораживания и возобновления массового оттока. Эмиграционные выплески отличались друг от друга преобладающими мотивами, направлениями, степенью легализма и цивилизованности, но всегда были объединены одним неизменным вектором — вовне. Попытки советских и постсоветских властей кнутом и пряником развернуть процесс вспять оказались по сути бесплодными — возвращались (за исключением послевоенной силовой репатриации под контролем генерал-полковника Ф. Голикова) тысячи и десятки тысяч, уезжали миллионы.
На этом фоне очередная (ее можно назвать пятой) эмиграционная волна 20-х годов XXI века, прямо связанная с войной в Украине, отличается от любой из предшествующих. Но при этом парадоксально включает в себе почти все присущие им черты. В этой волне наложились и смешались отчаянное бегство от мобилизации с рациональным экономическим мотивом, острое идеологическое неприятие путинского режима с надеждой тихо отсидеться подальше от войны, стремление продолжать бескомпромиссную борьбу ради возвращения на родину с желанием порвать с родиной все связи и целиком встроиться в новую социальную среду.
Пожалуй, это самая разнородная по социокультурной структуре, составу и внутренней мотивации российская эмиграция из всех известных. К тому же она заметно менялась со временем, сама распадаясь на несколько «волн».
Разумным выглядит предложение именовать этот новый миграционный феномен уже не привычным термином «эмиграция» , а воспользоваться понятием «релокации» , которое подчеркивает его подвижность, изменчивость и новое качество. Понятно, что оно нуждается и в новых методах описания и исследования — главным образом социологических. Предлагаемый доклад представляет собой наиболее полный на сегодня анализ российской релокации путинской эпохи.