Война между Россией и Украиной стала самой трагической страницей в европейской истории XXI века — и не столько потому, что унесла жизни почти миллиона человек, но и потому, что является очередным изданием самого жестокого и бессмысленного типа военно-политических распрей: того, за которым стоят идеологические и цивилизационные причины. Европа видела множество подобных конфликтов, и они раз за разом оказывались наиболее кровавыми. Религиозные войны XVII столетия, кампании революционного террора или попытки насаждения фашистского порядка были более разрушительными, чем «обычные» геополитические противостояния1.
1 — Жертвами Тридцатилетней войны (1618—1648) в Европе стали около 8 млн. человек, что составляло около 11% населения участвовавших в ней стран (см. , напр. Wilson, Peter. Europe’s Tragedy: A History of the Thirty Years War, London: Allen Lane, 2009, pp. 4, 787), а Второй Мировой (1939-1945) — не менее 44 млн. человек, или 8, 8% населения европейских стран-участниц войны (включая СССР); в то же время число жертв Наполеоновских войн составило около 5, 8 млн. человек, а Первой мировой — около 22 млн. и соответственно 3, 6% и 4, 2%.
Европа потратила много энергии — интеллектуальной, экономической и политической — на то, чтобы исключить возможность войн подобного рода. Ответом на конфликты эпохи Реформации стала Вестфальская система2 , до сих пор являющаяся основой доктрины государственного суверенитета и всех международных отношений. Реакцией на революции XVIII века стало расширение правового порядка и формирование институтов представительной демократии3 , резко изменивших политический облик континента. Следствием безумия молодых тираний стало изобретение наднациональных структур, подчиняющих себе отдельные страны и создающих новые оригинальные формы политического взаимодействия4 , дополненного экономическим и социальным.
2 — См. , напр. : Onnekink, David (ed. ). War and Religion after Westphalia, 1648—1713, London, New York: Routledge, 2009; McKay, Derek and Scott, H. M. The Rise of the Great Powers 1648-1815, London: Routledge, 1983 и др.
3 — См. Tilly, Charles. Contention and Democracy in Europe, 1650—2000, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2005; Merrimann, John. A History of Modern Europe from Renaissance to the Present, New York, London: W. W. Norton & Co. , 1996, и др.
4 — См. Pagden, Anthony (ed. ) The Idea of Europe from Antiquity to the European Union, Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2002; Burgess, Michael. Federalism and the European Union: the Building of Europe, 1950-2000, London, New York: Routledge, 2000; Hix, Simon. The Political System of the European Union, Houndmills, New York: Palgrave, 1999, и др.
Все эти различные «предприятия» были порождены единой причиной: пространственной ограниченностью Европы и невозможностью отделаться от любой из своих составных частей, которая, предоставленная самой себе, не порождала бы угроз всем остальным. Во второй половине ХХ века дилемма, казалось бы, была разрешена тремя важнейшими шагами. Сначала во Второй мировой войне были разгромлены силы, попытавшиеся переломить главный тренд европейской истории: движение к более гуманному и управляемому гражданами обществу, к рационализации всех сторон социального порядка (это было закреплено в институтах единой Европы, формировавшихся ещё с начала 1950-х гг. ). Затем, с конца 1940-х до середины 1970-х гг. , все европейские государства, остававшиеся к началу этого периода имперскими метрополиями, потеряли свои колониальные владения, что только усилило интеграционные тренды, сделав Европу уникальной «postimperial empire»5 и открыв путь к формированию единой политической общности. Наконец, в конце 1980-х гг. потерпел крах коммунистический эксперимент, открыв возможности расширения Европы на восток, включая и Советский Союз как наследника одной из великих европейских империй, Российской. Призыв к созданию «Общего европейского дома»6, выросший из не менее амбициозной «Европы от Атлантики до Урала»7 , казался к 1991 году вполне реализуемым в условиях, когда Россия освободилась от своих колоний и развернулась «лицом к Западу», чьё экономическое и социальное лидерство воспринималось в то время как неоспоримое8.
5 — См. Ash, Timothy Garton. “Postimperial Empire: How the War in Ukraine Is Transforming Europe” in: Foreign Affairs, Vol. 102, No 3, May/June 2023 и Иноземцев, Владислав. “Постимперская империя” в: Неприкосновенный Запас, 2023, № 1, сс. 3—9.
6 — См. Горбачёв, Михаил. “Европа — наш общий дом” в: Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира, Москва: Политиздат, 1987, сс. 199—219.
7 — В своей знаменитой вечи в Страсбурге в ноябре 1959 г. Ш. де Голль сказал: «Да, именно Европа, от Атлантики до Урала, именно Европа, вся Европа, будет определять судьбы мира! » (“Oui, c’est l’Europe, depuis l’Atlantique à l’Oural, c’est l’Europe, c’est toute l’Europe, qui décidera du destin du monde! “).
8 — Принято считать, что манифестом этого лидерства стала книга Ф. Фукуямы (Фукуяма, Фрэнсис. Конец истории и последний человек, Москва: Издательство «АСТ», 2004).
Сейчас, через сорок лет после начала советской перестройки, ситуация развёрнута вспять. Шанс на восстановление исторического единства Европы упущен — причём свой вклад в это внесли все стороны этого незаконченного процесса. Россия начала свой «крестовый поход» вовсе не из-за стремления ограничить экспансию НАТО, а скорее из желания распространить вовне новую версию авторитарно-фашистского режима, в основании которой лежит апология «традиционных ценностей» (по словам самих кремлёвских идеологов9), а точнее — оппозиция тем трендам модернити, которые Европа пестовала с начала Нового времени10. Европейская по истории и духу Россия стала в начале XXI века такой же экзистенциальной угрозой Европе, какой в середине ХХ была ещё более европейская по истории и духу Германия (о такой возможности, заметим, европейское общество пытались предупреждать в начале 1990-х, но безуспешно11). Ситуация выглядит даже более опасной, так как возможный вооружённый конфликт станет разрушительнее любого из прежних, и, кроме того, у Европы может не оказаться союзников, спасших её восемьдесят лет назад.
9 — См. , напр. : Харичев, Александр. “Цивилизация «Россия»” в: Блокнот гражданского просве-щения, 2025, вып. 7 (март-апрель), сс. 4—10.
10 — См. , напр. : Эткинд, Александр. Россия против современности, Лондон: БАбук, 2024.
11 — См. Янов, Александр. После Ельцина. «Веймарская Россия», Москва: Издательская фирма «КРУК», 1995.
Европейцы, на наш взгляд, слишком медленно осмысливали возникшую угрозу, пытаясь представлять Россию «нормальной страной»12 и завлекать её перспективами экономического сотрудничества. Сейчас, бросаясь в другую крайность, они начали развивать программы развития военной мощи, которые должны помочь отразить возможную агрессию Москвы. В первом случае Европа ошибочно свела диалог с Россией к торгу с её политической и финансовой элитой, значительная часть которой имела в нём чисто конъюнктурную заинтересованность. В результате в России не сложились политические институты, а также слой «европейских русских», могущих воспрепятствовать движению страны к авторитаризмy. Во втором случае европейцы исходят из посылки о том, что масштабные военные приготовления в Европе (вне зависимости от того, насколько они окажутся успешными) способны стать сдерживающим фактором России, чья агрессия может быть обусловлена представлением Кремля о слабости Европы, позволяющей ему сегодня захватывать новые территории. Усиление Европы — тренд, безусловно, правильный, хотя и запоздавший. Однако, как показывают исторические аналогии, наиболее эффективная стратегия предотвращения военных конфликтов состоит в том, чтобы сделать из врага друга или хотя бы союзника.
12 — См. : Shleifer, Andrei. A Normal Country. Russia After Communism, Cambridge (Ma. ), London: Harvard Univ. Press, 2005.
В нынешних условиях надо признать очевидное: соседство России и стран, привычно называющих себя европейскими — это реальность, с которой ничего не поделаешь. Как отмечал недавно, например, президент Финляндии А. Стубб, «мы в Финляндии должны морально подготовиться к тому, что в какой-то момент отношения с Россией начнут восстанавливаться, ведь ничто не отменяет того факта, что Россия есть и всегда будет соседом Финляндии», и то же самое относится и к ЕС в целом. Как бы тот или иной политик, интеллектуал или простой европеец ни относился к России и к её народу, сосуществование Европы и России останется неизбежным. Вполне вероятно, что оно не превратится в такое глубокое слияние, какое мы видим сегодня на примере стран ЕС — хотя и такого варианта развития событий не стоит исключать: за последние сто лет мы увидели, как между крупнейшими европейскими странами прочная дружба установилась всего через пару десятилетий после двух масштабных войн, случившихся на глазах одного поколения.
История России развивается подобно маятнику13, колеблющемуся между Западом и Востоком, от либерального общества к авторитарному государству (пользуясь словами одного из наших великих историков, пусть и сказанными по совсем иному поводу, «то падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней»). И мы полагаем, что в очередной момент, когда страна повернётся «лицом к Европе», европейцам стоит предложить России реалистичный и при этом привлекательный план реинтеграции — масштабного политического и социального объединения, в котором развитие «большой Европы» обрело бы логичное завершение. Несмотря на трескотню кремлёвских идеологов о «повороте на Восток», у России нет оснований и причин превращаться в западную окраину Азии, так что альтернативой её европейскости являются только одиночество и автаркия, которые вряд ли выглядят желанными для российского общества.
13 — Ключевский, Василий. ‘Курс русской истории’ в: Сочинения в 9 тт. Москва: Мысль, 1987, т. 1, с. 50. 50.
Поэтому важнейшей перспективной задачей европейских политиков и интеллектуалов мы и считаем выработку программы «завлечения» России в Европу — программы, отсутствие которой привело к тому, что шанс на единство, открывшийся в последние десятилетия ХХ века, был упущен. С учётом того провала надо признать: успех возможен лишь тогда, когда привлекательность европейского проекта будет осмыслена значительной частью (если даже не большинством) россиян — тех, кому покажется выгодным стать европейцем, не переезжая в Европу и не встраиваясь в европейские общества в качестве иммигранта. Попытки договориться только с властями бессмысленны, так как они не смогут обеспечить поддержку европейскому проекту со стороны как гражданского общества, так и основной массы российских граждан. Задача, которая, таким образом, стоит перед европейцами, исключительна по сложности — но мы убеждены: только задавая никогда не достигавшиеся цели, Европа стала центральным элементом человеческой цивилизации. И, чтобы остаться им, она снова должна указать цель, которая на первый взгляд выглядит невозможной. Ведь в чём, если не в подобном подходе, и состоит сущность европейского реализма? 14
14 — Мы, разумеется, имеем здесь в виду знаменитую фразу Ж. Довиньо и М. Лериса “Soyez réalistes, demandez l’impossible” (цит. по: Dosse, Francois. History of Structiralism, vol. 2: The Sign Sets 1967-Present, Minneapolis (Min. ), London: Univ. of Minnesota Press, 1997, p. 113).