Вывод, к которому сложно не прийти, трудно принять всем тем, кто страдает сегодня от путинской агрессии в Украине, кто помогает противостоять ей в странах свободного мира, кто — как в России, так и среди российской диаспоры — надеется на скорый крах путинизма из-за экономических трудностей. Однако даже представить сценарий, в котором экономика России теряет равновесие до той степени, которая заставила бы В.Путина изменить политический курс, невозможно.
История путинской России показывает, что война — как крайнее воплощение чрезвычайщины — стала не случайной вехой в её истории, а естественным результатом, к которому она не могла не прийти. Все годы своего правления кремлёвский вождь стремился к отмене любых сдержек и противовесов собственной воле — и именно «специальная военная операция» реализовала эти желания в полном объёме. Война позволяет править страной в чрезвычайном режиме сколь угодно долго, причём определять и устанавливать границы этой чрезвычайщины по собственному усмотрению. Война идёт, но формально она не объявлена, и потому власть забрала себе максимум полномочий, но приняла на себя очень мало обязанностей и ограничений. Данная конструкция позволяет за несколько дней принимать законы, отменяющие базовые гражданские свободы; перераспределять любые активы и засекречивать экономическую статистику.
Конечно же, война не только выступает наиболее совершенным проявлением диктатуры, но и несёт с собой вполне очевидные риски. Сложно сомневаться, что Кремль предполагал, насколько задуманная краткосрочная авантюра может затянуться и какую цену стране за неё придётся платить. Именно поэтому ни армия, ни экономика России не были подготовлены к началу агрессии. Однако после краткосрочного шока, вызванного первой волной санкций1, российским властям удалось стабилизировать макроэкономическую ситуацию, а рост военных расходов с середины 2022 года позволил создать в экономике очаги роста, которые в сочетании с энергией бизнеса, ощутившего резкое снижение уровня конкуренции из-за ухода западных компаний и товаров, к концу года запустили мощный повышательный тренд. В 2023–2024 годах война стала восприниматься как фоновый процесс не только в общественном сознании, но и в экономической жизни. Военные расходы стали мощным подспорьем для совокупного спроса, обусловленные санкциями сложности начального этапа войны перестали быть непреодолимыми, а пути их обхода оказались крайне разнообразными. На протяжении 2023 года возник механизм, который позволяет «военной экономике» показывать впечатляющие результаты и в 2024-м он проявил себя ещё лучше. Такая реакция экономики на войну не является аномальной: в воюющих странах — особенно в тех, чью территорию война почти не затрагивает — тренд на милитаризацию может не провоцировать серьёзных проблем в течение достаточно долгого времени.
Выводы, могущие быть сделаны из оценки нынешнего состояния российской экономики, сводятся к трём основным утверждениям.
1 — Краткосрочность шока начального периода войны стала результатом того, что с одной стороны, российские власти быстро отреагировали на волну финансовых санкций и начали создавать основы новой конструкции экономической системы, и, с другой стороны, вопреки принципам санкционного давления страны западной коалиции слишком долго готовились к принятию «нефтяных» санкций — они были одобрены только в июне, а вступили в силу в декабре, дав российским властям и бизнесу достаточное время для поиска механизмов противодействия.
Во-первых, к концу 2024 года российская власть утратила любой страх перед негативными экономическими трендами, которые могут развиться в связи с войной. В 2024 году правительство определилось как с источниками хозяйственного роста и бюджетных доходов, так и с возможными вариантами экономии сил и средств, которые не ведут к подрыву политической или социальной стабильности. Бюджет на 2025 год и последующие годы выглядит чётким сигналом того, что Кремль готов к длительному противостоянию с Западом при поддержании нынешнего уровня военных расходов — и, скорее всего, рационально оценивает свои возможности. Даже если российские власти не считают нынешнюю ситуацию оптимальной, то они не сомневаются в своей «локальной» победе. Именно этим обусловлено выдвижение заведомо неприемлемых для украинской стороны условий начала мирных переговоров, заявления о сохранении экономических приоритетов на 2025–2027 годы и новом увеличении штатной численности российской армии. Таким образом, В.Путин демонстрирует, что с его точки зрения военная нагрузка на российскую экономику выглядит умеренной, а экономические факторы не являются значимыми при принятии политических решений. Экономика позволяет Кремлю воевать вопреки тому, что российское население всё более благосклонно относится к варианту достижения в обозримые сроки того или иного варианта мирного решения «украинского вопроса».
Во-вторых, масштаб и характер случившихся в российской экономике перемен заставляет считать, что прекращение активной фазы боевых действий не восстановит довоенную нормальность. С того времени, как более десяти лет назад В.Путин окончательно отошёл от попыток встраивания страны в глобальный «золотой миллиард» и обратился к решению геополитических задач военными методами, российская экономика радикально изменилась. Сегодня она приучена к высокой степени автаркии и разрыва связей с наиболее развитой частью глобальной экономики; «подсела на иглу» военных расходов, выросших более чем вдвое по отношению к ВВП; «глобализированные» представители предпринимательского класса фактически посажены «под домашний арест» в России; права собственности во многом обнулились и определяются исключительно путинскими решениями; покупка и продажа человеческой жизни на «утилизацию» стала нормальным явлением, не противоречащим «общественной морали». Существенно изменились стороны жизни общества, связанные с образованием, воспитанием, формированием ценностных ориентиров. Это говорит о том, что даже если война остановится, новый российский милитаризм никуда не исчезнет — и более того, он даже укрепится под воздействием пропаганды, торжественно описывающей величайшую военную победу России. Некоторое сокращение военных расходов после окончания боевых действий, в том числе за счёт прекращения выплат за смерть и ранения с 6,5 до 5–5,5% ВВП сделает бюджетную ситуацию более устойчивой и предоставит Кремлю возможности для затыкания дыр. После некоторой «передышки», военные расходы снова смогут подрасти — экономика готова поддерживать сложившуюся систему и нет никаких причин считать, что Россия надорвётся от своего милитаризма. Без смены режима Россия уже не вернётся в состояние «нормальной страны».
В-третьих, и это вытекает из сказанного, мир должен быть готов если не к новой «холодной войне», то к долгому противостоянию с одной из крупнейших экономик, которая фактически открыто заявила о том, что не хочет принимать во внимание базовые принципы международного права и при этом не может быть остановлена мерами военного или экономического воздействия. Россия сегодня обладает многолетним «запасом прочности», который позволит её элитам вести политику если даже и не перманентной войны, то как минимум последовательной милитаризации, угрожая военными и гибридными конфликтами в будущем. Траекторию развития событий на более долгий срок предсказать сложно, так как к тому времени экономическая и технологическая ситуация в России и мире способна радикально измениться (например, может резко снизиться глобальное потребление нефти и другого сырья, от добычи которого зависит благосостояние России) — однако в рамках обозначенного периода сложно увидеть шансы на изменение сложившихся трендов.
Одной из причин тому является отношение российских граждан к милитаризации, обусловленное не только — и, может быть, даже не столько — достижениями путинской пропаганды, сколько банальными экономическими соображениями, порождаемыми тем контрастом, который хорошо заметен между ситуацией 2010–2021 годов и периодом «специальной военной операции». Экономический рост последнего времени пришёл в России на смену периоду крайне долгой стагнации с элементами кризиса, на протяжении которого реальные доходы населения медленно снижались. В этот период у значительной части общества практически исчезли надежды на рост благосостояния, и главным желанием стало поддержание пресловутой стабильности (по принципу «не было бы хуже»). Внешне хорошо заметное для большой части населения улучшение ситуации в экономике (при неухудшении её для значительного числа российских семей) на фоне обострившейся обстановки на внешнем контуре выглядит как чудо — и это означает, что в ближайшем будущем в российском социуме не созреет запрос на перемены, а власть сможет использовать ресурсы страны по своему усмотрению.
