Тыл остается прочным
В прошлогоднем докладе — в главе под аналогичным названием — мы говорили о главных причинах, обусловивших способность российской экономики противостоять военному шоку 2022 г., отмечая среди них рыночный характер экономики, высокую адаптивность частного бизнеса, сырьевую специализацию экспорта, размеры внутреннего рынка, значительный объем накопленных резервов, а также компетентность экономического блока правительства . Действие большинства из этих факторов во многом сохраняется и сегодня. Кратко обновим информацию по наиболее важным из них.
Несмотря на снижение цен на нефть и сокращение экспорта в некоторых других отраслях (в первом полугодии 2025 г. экспорт угля, например, составил в натуральном выражении лишь 67% показателя первой половины 2021 г., черных металлов — 59%, а трубопроводного газа — 56%1), Россия остаётся страной с устойчиво положительным торговым и платёжным балансом, который за первое полугодие 2025 года составили $55,4 и $21,9 млрд соответственно.
1 — Онлайн-статьи:
https://seanews.ru/2021/08/16/ru-jeksport-uglja-i-koksa-6-mesjacev-2021-vyvoztverdogo-topliva-rastet-i-v-obemah-i-v-dollarah/,
https://lenta.ru/news/2025/09/16/rossiya-stalaglavnym-postavschikom-uglya-dlya-odnoy-strany/,
https://www.steel-development.ru/en/news/ industry-news/883-news-09062020–114,
https://seanews.ru/2025/07/16/ru-jeksport-po-zhd-chernyhmetallov-6-mesjacev-2025/,
https://neftegaz.ru/news/transport-and-storage/687158-pochti-rekordgazprom-v-1-m-polugodii-2021-g-uvelichil-postavki-gaza-v-dalnee-zarubezhe-na-25–7/
Дефицит федерального бюджета в этом году окажется, как минимум, в полтора раза больше, чем планировалось, однако даже в самом негативном сценарии не превысит 3,0% ВВП, что заметно ниже многих развитых стран. С источниками средств для заимствований ситуация для Минфина выглядит вполне благоприятно: ему удается привлекать необходимые средства по ставкам ниже уровня ключевой ставки Банка России. За годы войны отношение госдолга России к ее ВВП практически не изменилось: на конец 2025 г. Минфин ожидает, что этот показатель составит 17,7%.
Дополнительный запас прочности бюджету придает повышение налоговых ставок: в 2025 году были повышены ставки налога на прибыль и подоходного налога, с 2026 г. будет повышена ставка НДС. При этом общий уровень налоговой нагрузки к ВВП в России пока сохраняется на среднем по мировым меркам уровне, не превышая 35% ВВП, а без учёта нефтегазовых доходов (ренты) этот показатель опускается до 31% ВВП, что делает российскую налоговую нагрузку относительно низкой по мировым меркам2 . Это означает, что потенциал дальнейшего повышения налогов в России без разрушительных последствий для экономики еще не исчерпан.
2 — Там же.
Отказ от мобилизационного принципа формирования армии для ведения войны в Украине и переход к ее комплектованию за счет контрактников, привлекаемых сверхвысокими заработками, по сути, превратил российскую армию в наемническую, что сказалось на структуре российских расходов, связанных с войной. Можно сказать, что она cтала напоминать структуру военных расходов средних веков: 35–40% расходов связано с выплатами военнослужащим, включая подписные бонусы, выплаты раненым и членам семей погибших. С точки зрения бюджетных расходов, эти расходы являются не чем иным, как «трансфертами населению», которые выплачивает бюджет. Макроэкономический эффект таких расходов ничем не отличается от пенсий или социальных пособий, а то, что их получателями является весьма специфическая часть российского населения, не является проблемой, которую можно обсуждать в экономических терминах.
Судя по тому, что российская армия пока не испытывает проблем с набором контрактников, Кремлю удалось найти равновесную цену человеческой жизни — за время службы, контрактник получает вознаграждение, которое в 3–5 раз превышает среднюю зарплату в его месте жительства, а в случае его смерти родственники получают деньги, сопоставимые с его зарплатой «на гражданке» за 15–20 лет.
Как ни цинично это звучит, «гробовые выплаты» могут оказаться долгосрочно нейтральными или даже «выгодными» и для российской бюджетной системы. Законодательство гарантирует российским гражданам некоторый минимум пенсионных и социальных выплат, а также бесплатных услуг, например, здравоохранения. Этот минимум гарантирован даже тем гражданам, которые всю жизнь не работали и не платили налогов и социальных сборов. Сколь бы мизерным ни выглядел этот минимум для конкретного человека, в масштабах бюджетной системы сумма таких расходов весьма значительна. Средний возраст контрактников, записывающихся в российскую армию, составляет около 45 лет. Заметная часть из них до войны были заключенными или безработными и имели все шансы оставаться на государственном содержании до конца жизни. Не меньшая часть подписавших контракт до войны имела доходы ниже среднего, и с учетом их возраста налоги и сборы, которые они могли заплатить в будущем, продолжая свою довоенную карьеру, оказались бы меньше будущих социальных расходов государства на их социальное и пенсионное обеспечение. Поэтому для бюджетной системы в целом, можно рассматривать выплату «гробовых» подобным людям, как сегодняшнюю инвестицию в завтрашнее более значительное снижение социальных затрат. (Приносим извинения за вынужденный цинизм.)
Подобная арифметика, разумеется, не работает в отношении всех погибших. И среди принудительно мобилизованных, и среди тех, кто пошел воевать из карьерных или идеалистических соображений, немало людей, чья гибель является несомненной потерей для будущего российской экономики. Однако, если говорить о наемниках в среднем, большинство из них имеет среднее образование, десятки тысяч в разной степени замешаны в криминальной активности, многие страдают алкоголизмом и психическими расстройствами, а ситуация с ВИЧ, гепатитом С и туберкулезом расценивается как эпидемия даже «Z-блогерами». Список «особенностей» данного контингента можно продолжать долго, но резюме сводится к следующему: специфика человеческого капитала, участвующего и уничтожаемого в военных действиях, не позволяет оценить последствия его изъятия из гражданской сферы как серьезный удар по экономике. После окончания войны возврат подобных людей к мирной жизни, вне всяких сомнений, создаст множество социальных, криминогенных, а возможно даже политических, проблем, однако данные темы находятся за пределами нашего обсуждения.
В российской экономике в последние 20 лет прослеживался тренд к сохранению инвестиций в основной капитал на относительно высоком уровне по меркам ее постсоветской истории (в некоторые моменты их доля достигала 20,5–22% ВВП) — и в первую очередь в крупные инфраструктурные проекты, а также в производственные фонды вертикально интегрированных корпораций, связанных с сырьевым сектором. В нынешних условиях поддержание их даже на уровне последних предвоенных лет представляется излишним: наращивание добычи ресурсов бессмысленно в условиях сокращения экспорта; из-за этого роста железнодорожных перевозок ожидать не приходится; строительный сектор требует постоянной государственной поддержки. Кроме того, многие инвестиционные программы имели серьезную коррупционную составляющую, а стоимость российских «мегапроектов» – от трубопроводов до спортивных объектов — кратно превышала мировые стандарты. В случае необходимости дальнейшего увеличения военных расходов Кремль вполне может «разменять» прирост военных расходов на сокращение инвестиций на 1,5–2% ВВП, что не приведет к заметным экономическим проблемам как минимум в ближайшие годы. Впрочем, такой размен может быть даже не виден в статистике3.
3 — Следует помнить, что согласно международной методологии закупки государством систем вооружений с длительным сроком службы отражается в статистике национальных счетов как инвестиции (накопление основного капитала)
Хотя война является тяжким бременем для России, ее сложно назвать разрушительной для экономики. Даже общая величина военного бюджета России (6,3–6,5% ВВП) не выглядит гигантской по сравнению с военными расходами Польши (4,7% ВВП) или тем уровнем, который президент США навязал странам-членам НАТО (5% ВВП). С точки зрения географии для России военные действия идут на периферии страны, вдалеке от основных экономических центров. Возможности противника по нанесению разрушительных ударов крайне ограничены: совокупный урон российской экономике от всех украинских дроново-ракетных ударов за весь период войны измеряется в лучшем случае десятыми долями процента ВВП, а активно обсуждающийся топливный кризис носит локальный характер и в такой же степени обусловлен сезонными факторами и переделом рынка, как и ударами по российским НПЗ.
Возможно, что при резком увеличении числа ударов по российской инфраструктуре в каких-то российских регионах произойдет дезорганизация экономических процессов. Однако российские удары по инфраструктуре Украины продолжаются уже три с половиной года. В их рамках использовано значительно больше дронов, и многократно больше ракет всех типов, нежели в аналогичных ударах ВСУ. Число объектов, которые необходимо разрушить для дезорганизации экономической жизни в Украине, в несколько раз меньше, нежели в России. Тем не менее, системных нарушений функционирования украинской экономики пока не наблюдалось.
Долгосрочные тренды
Политический вектор движения России не дает оснований рассчитывать на заметные позитивные сдвиги в российской экономике на горизонте ближайших десяти лет, безотносительно того, прекратится война в Украине или нет. Прошлогодний доклад рассматривал гораздо меньший временной горизонт, поэтому мы не касались в нем некоторых тенденций, влиянием которых можно было пренебречь в краткосрочной перспективе, однако их долгосрочное воздействие гораздо более значительно и в определенных обстоятельствах способно перечеркнуть вышеперечисленные запасы прочности.
Главной из подобных тенденций мы считаем «окончательную победу» политики над экономикой. В течение всей эпохи правления Путина экономические и финансовые аспекты — от уровня реальных доходов населения и темпов роста ВВП до сбалансированности бюджета и состояния резервных фондов — играли если и не определяющую, то существенную роль при принятии любых политических решений.
Последние годы экономические решения диктуются исключительно логикой противостояния с Западом. Это выражается и в игнорировании возможного ущерба от санкций (начало полномасштабной агрессии произошло в условиях полной неготовности российских финансовых властей к санкционным шагам США и ЕС), и в снижении традиционной осторожности в управлении макроэкономическими и бюджетными параметрами (примером могут являться и резкое увеличение бюджетных трат в декабре 2024 г., и завеса тайны вокруг исполнения текущего бюджета и основных параметров бюджета-2026 в тот момент, когда Банку России в сентябре 2025 г. нужно было рассматривать вопрос о ключевой ставке), и в увеличении влияния силовиков на экономические решения (как это часто случается в вопросах о национализации крупных активов и пересмотре итогов приватизации).
Пренебрежение правами собственности; отказ от эффективных технологических решений в пользу «благонадежных» (как в случае с наносящим огромный ущерб экономике запрете использования западного программного обеспечения и систем связи ради «продвижения» отечественных); формирование тренда на различное отношение к бизнесам в зависимости от их аффилиации с патриотическими предпринимателями или инвесторами из недружественных стран — все это подтачивает устойчивость частного бизнеса, ту основу, которая обеспечила Кремлю прочный «экономический тыл» в первые годы войны. Лояльность не может заменить компетентности, и эта аксиома неизбежно отразится в экономических показателях.
Другим важнейшим фактором, который будет оказывать устойчивое негативное влияние на экономический рост в ближайшие десятилетия, будет демография. Ни один из серьезных прогнозов изменения численности населения России не предполагает его роста в ближайшие 10–15 лет. Согласно «среднему» прогнозу Росстата и «среднему» прогнозу ООН, к 2035 г. население России снизится на 5 миллионов человек от сегодняшнего уровня, хотя этот процесс практически не будет сопровождаться снижением численности рабочей силы.
Более того, Росстат в своем среднем прогнозе считает, что численность трудоспособного населения в России к 2035 г. вырастет на три миллиона человек. Впрочем, демографы из научно-учебного консорциума ведущих российских ВУЗов напротив предполагают, что между 2025 и 2035 годами сокращение рабочей силы за десять лет составит 700 тысяч человек4, т.е. немногим менее одного процента от нынешнего уровня.
4 — Центр междисциплинарных исследований человеческого потенциала. Демографические изменения
и предложение рабочей силы в регионах России. Научный дайджест № 5 (10), 2022.
Поддержание численности рабочей силы произойдет из-за вступления в середине 2030-х в рабочий возраст многочисленных поколений, родившихся в годы подъема рождаемости (2007–2015). Следует учесть, однако, что эти прогнозы были сделаны в середине 2022 года, а потому не учитывают военные и эмиграционные потери. Тем не менее, стагнация численности рабочей силы, как минимум, будет лишать российскую экономику возможностей расти за счет этого фактора.
Однако общая численность рабочей силы — это не единственный демографический фактор, который нужно учитывать в прогнозах. Особенности возрастного состава населения России и закономерности демографического развития предопределяют изменения в возрастном составе рабочей силы, которая неизбежно будет стареть. Если в 2019 г. доля лиц в возрасте старше 40 лет составляла 52%, то к 2030 г. она вырастет до 62–63%5, и это станет серьезным вызовом российской экономике, который наложится на этап очередного технологического рывка в мировой экономике.
5 — Там же.
До войны уровень занятости населения (процент трудоспособного населения, который либо работает, либо активно ищет работу) находился на уровне 65% и вырос до 67% в 2023–2024 гг., чему способствовал резко выросший спрос на рабочие руки, вызванный расширением военного производства, мобилизацией осени 2022 г. и эмиграцией.
Дефицит рабочих рук привёл к быстрому росту заработной платы, что стало достаточным стимулом для россиян пенсионного возраста, чтобы отложить выход на пенсию или вернуться на рабочее место. Удержанию пенсионеров на рабочих местах способствовало решение возобновить индексацию пенсий работающим пенсионерам, которая была отменена в 2015 г., когда российский бюджет столкнулся с эффектом снизившихся нефтяных цен и высокой инфляцией.
Можно с высокой степенью уверенности предположить, что после окончания военных действий и снижения гособоронзаказа зарплаты в ВПК снизятся и существенная часть пенсионеров решит завершить трудовую карьеру.
Возможно, что снижение зарплат как реакция на спад в экономике распространится и на другие сектора, что будет толкать уровень безработицы вверх, к привычной довоенной отметке в 4,6–4,8%.
Несомненно, российская экономика за счет более высокого уровня развития будет оставаться привлекательной для рабочей силы, в первую очередь из постсоветских стран Центральной Азии, и, если российские власти не станут вводить драконовских антииммиграционных мер, приток иностранной рабочей силы может компенсировать сокращение трудовых ресурсов. Однако не стоит забывать, что приезжающие в Россию работники обладают более низкой квалификацией, а следовательно, увеличение их числа будет снижать общий уровень производительности труда в экономике.
Эффект перечисленных факторов не выглядит слишком существенным тормозом для экономики, он лишь говорит о том, что она будет существовать в условии стагнирующих, а скорее медленно сокращающихся трудовых ресурсов (около 0,1–0,2% в год). Это означает, что повышение производительности труда необходимо даже для того, чтобы экономика просто не сокращалась.
Вместе с тем средний рост производительности труда в России за 2014–2024 годы составил всего около 1%, что является чрезвычайно низким показателем для стран с развивающейся экономикой6. Даже не в самые благополучные с точки зрения темпов роста 2008–2013 гг., на которые наложился острый кризис, средний рост производительности труда был около 2% в год.
6 — Не лишним будет вспомнить, что в 2003–2007 гг. среднегодовой рост производительности труда в России составлял 6,8%.
Но и этот незначительный рост производительности был во многом обеспечен предшествующей технологической модернизацией, которая происходила в России начиная с 2000 г. с активным участием западного капитала и с опорой на импортные технологии и оборудование. Сегодня никто, кроме по должности оптимистически настроенных министров российского правительства, не берется утверждать, что разрыв хозяйственных связей с Западом и курс на импортозамещение будут способствовать ускорению роста производительности как в промышленности, так и в сфере услуг.
Дополнительной нагрузкой для российской экономики станет возрождающаяся советская традиции, связанная с территориальным развитием экономики. Кремль все чаще говорит не только о «повороте на Восток» или новом освоении Сибири (то в виде строительства там городов-миллионников, то в контексте переселения туда ветеранов украинской войны), но и об усилении внимания к северным и малодоступным территориям (расширение производства СПГ и добыча редкоземельных металлов в Арктике, освоение Северного морского пути).
Такие идеи, идущие от политиков, крайне опасны: освоение отдаленных территорий с чрезвычайно сложными климатическими условиями предполагает значительно более высокие удельные инвестиции, особенно в энергообеспечение подобных производств, что не оставляет шансов на приход экономически заинтересованного частного бизнеса. Кроме того, политики быстро одобряют грандиозные планы, но медленно выделяют деньги на их реализацию и, поручая контроль за проектами госкомпаниям, делают эти проекты еще более дорогими и запаздывающими в завершении.
Весьма показательно выглядит в этой связи расширение т.н. «Восточного полигона», грандиозной программы развития логистических мощностей, ориентированных на экспорт российского сырья через порты Дальнего Востока. При составлении планов в основу закладывались проекты, предполагающие рост добычи и экспорта угля в Китай, перевозка которого, нужно заметить, малоприбыльна для железнодорожников.
Реализация третьего, самого дорогого этапа проекта, который предусматривает увеличение пропускных способностей железных дорог со 180 до 270 млн. тонн в 2032 г., началась весной 2024 г. В 2025 г. Китай вышел на плато в потреблении угля и начал постепенно снижать импорт угля из других стран, включая Россию. Экспорт российского угля в Китай в 2024 г. составил около 100 млн. тонн. Трудно представить, сколько десятилетий или столетий понадобится для того, чтобы окупить вложенные средства.
«Гирей на ногах» экономики будут и затраты на восстановление и интеграцию оккупированных территорий Украины (вряд ли стоит рассчитывать на то, что Путин согласится вернуть их), которые ни при каких условиях не окупятся экономически на обозримом временном горизонте.
После аннексии Крыма российский бюджет и госкомпании тратили по 5 миллиардов долларов в год для поддержки бюджета и реализации инвестиционных программ на полуострове, где проживало 2,3 миллиона человек. На оккупированных в 2022 г. украинских территориях проживает сегодня около трех миллионов человек, однако общая площадь новых захваченных территорий примерно на 70% превышает площадь полуострова, а уровень разрушений инфраструктуры в них несопоставим. Ресурсы необходимые для восстановления разрушенного будут измеряться десятками миллиардов долларов на десятилетнем временном горизонте.
Иными словами, геополитические эксперименты, не ограничивающиеся войной, возвращают Россию от времени экономически обоснованной региональной политики к новой экспансии, противоречащей интересам экономики.
Подводя итог этой части доклада, повторим наш главный тезис.
Экономика России в целом адаптировалась к войне и сохраняет равновесие. Несмотря на то что ресурсы для дальнейшего экономического роста исчерпаны, некоторые экономические параметры сегодня выглядят даже более устойчивыми и управляемыми, нежели год назад. Вместе с тем, политический курс российских властей, подспудно определявший многие стороны жизни российского общества с начала XXI века, в последние годы привел к подчинению экономических факторов и экономической логики политическим.
Перечисленные проблемы не ограничивают возможности развития российской экономики и практически не влияют на ее способность поддерживать военные и социальные расходы в обозримой перспективе. Но экономическая устойчивость не равна развитию и процветанию. В своей совокупности сформировавшиеся экономические тренды и политические условия обуславливают переход экономики к длительной стагнации. Мы не говорим о грядущем масштабном экономическом кризисе, способном угрожать политической стабильности. Мы говорим об устойчивом долгосрочном застое.