Теперь нам предстоит рассмотреть некоторые последствия войны, находящиеся сегодня вне фокуса общественного внимания, а также те факторы влияния на российскую экономику, которые зависят от действий режима и российской элиты в целом.
Деградация экономических институтов
К 2010-м годам российская экономика достигла относительно высокого (как минимум, в сравнении с предшествующим периодом) качества управления текущими процессами как на микро-, так и макроуровне.
Российский бизнес более 20 лет развивался в высококонкурентной среде, стимулирующей жесткий естественный отбор собственников и менеджмента компаний. Люди, в чьих руках оказалось управление бизнес-процессами, выросли в относительной бедности позднего СССР и прошли школу жесткой, часто силовой конкурентной борьбы 1990–2000-х. В некотором смысле в них можно увидеть аналогию с баронами-разбойниками периода экономического взлета США конца XIX — начала ХХ века. Обусловленные подобным генезисом специфические личностные качества и мотивация российской бизнес-элиты позволили многим российским бизнесам существенно нарастить свою эффективность.
В «нулевые» годы выросло качество государственных экономических институтов. Частично это было обусловлено тем, что в первые годы своего правления Путин боялся вмешиваться в экономические вопросы, отдав их на откуп премьер-министру Михаилу Касьянову, частично случайным человеческим фактором: в окружении Путина по мэрии Санкт-Петербурга изначально было много экономистов с либеральными взглядами.
Российским экономическим чиновникам пришлось лично пройти через несколько острых кризисов, о которых их западные коллеги могли лишь читать в учебниках. И если в 1990-е находившееся под давлением общественного мнения и сил, противостоящих рыночным реформам российское правительство часто не было готово следовать рекомендациям МВФ о бюджетной дисциплине и необходимости соблюдения монетарных ограничений, то сегодня членам российского правительства в пору читать своим западным коллегам лекции о необходимости соблюдения тех правил, важность которых в России недавно выучили на собственном опыте, а на Западе изрядно подзабыли за долгие десятилетия благополучия.
Позитивная динамика сначала была подорвана глобальным кризисом 2007/2009 гг., выход из которого для России был болезненным и растянулся на три года. А практически сразу после выхода экономики на докризисный уровень режим Путина начал крупномасштабную конфронтацию с Западом, триггером которой стала аннексия Крыма и которая заметно обострилась после вторжения российской армии в Украину в феврале 2022 г.
Вопреки многим предсказаниям, российская экономика не обрушилась, как это случилось в конце 80-х в Советском Союзе, и главная заслуга в этом принадлежит российской экономической управленческой элите, которая до настоящего времени не отказалась от базового принципа нахождения равновесия в рыночной экономике: свободного ценообразования.
Многочисленные политически обусловленные решения — попытка реализовать масштабное импортозамещение за счет бюджетных средств, окончательная централизация бюджетного процесса, практически полное огосударствление банковской системы, ограничение режима конвертируемости рубля, национализация крупных активов по сомнительным правовым основаниям, разрушающая и без того слабую систему защиты прав собственности, — снижают эффективность экономики, но не разрушают ее несущие конструкции.
Усиление влияния политических факторов на качество экономических решений неизбежно ведет к снижению качества экономической политики и увеличению числа ошибок. Вектор подобных негативных изменений заметен невооруженным глазом, вопрос в скорости, с которой они будут происходить.
Если в 2000 году более 22% денежных доходов населения формировалось за счет доходов от собственности и предпринимательской деятельности, то в первой половине 2025 г. их доля упала до 15,8%, несмотря на то, что за эти годы экономика сильно выросла, а в последние месяцы резко выросли доходы по банковским вкладам, без которых указанный тренд проявился бы гораздо сильнее. Столь радикальное изменение структуры доходов отражает мотивацию к предпринимательской деятельности, которая становится все менее доходной и более опасной. Предприниматели оказываются в тюрьмах, теряют свои бизнесы в результате рэкета со стороны чиновников и силовиков, эмигрируют — все это подтачивает потенциал развития экономики.
За последние 15 лет уровень соблюдения бизнесом различного рода технических норм и регуляций заметно возрос. С одной стороны, данный факт имеет позитивное влияние. С другой — государственные органы перешли от политики дерегулирования образца 2000-х к ужесточению разного рода норм и требований к качеству, часто игнорирующих экономическую целесообразность.
Расширение сферы нормативного регулирования и высокий уровень правоприменения предъявляет гораздо большие требования к качеству законодательства. В условиях полного подчинения законодательной власти исполнительной возможности получения обратной связи в законотворческой деятельности и предотвращения дорогостоящих ошибок практически исчезли.
Близкий к российскому правительству человек однажды сказал одному из авторов: «В 1990-е нашей проблема состояла в том, что законы не исполнялись, сегодня — в том, что они исполняются».
Доминирующая в политическом пространстве традиционалистская и милитаристская риторика, а также возрастающая роль силовиков резко контрастирует с либеральными экономическими рецептами и все чаще противопоставляет членов экономического блока правительств основной массе бюрократии.
Наиболее наглядно это проявляется в вопросах регулирования и ограничения миграции, где силовики под надуманным предлогом более высокого уровня преступности среди мигрантов требуют ограничить их приток, и позицией экономических министров, пытающихся объяснить, что российской экономике нужна дополнительная рабочая сила.
Сохранение рычагов управления экономикой в руках либеральных экономистов держится исключительно на их личной поддержке президентом. При сохраняющейся динамике политической системы замена либералов на сторонников иных рецептов управления экономикой может произойти в любой момент.
Унаследованные от экономических и политических реформ 1990-х — начала 2000- х качество институциональной среды и рыночные экономические практики, с которыми Россия подошла к войне, позволили ее экономике выдержать рост военных расходов и санкции. Зеркальным образом снижение качества управления в будущем предопределяется политическими процессами, происходящими сегодня. Процесс деградации экономических институтов может развиваться быстрее или медленнее.
Может случиться, что его основное влияние на состояние экономики проявится за пределами 2035 года. Однако этот процесс может и внезапно ускориться. Это одна из главных неопределенностей будущего российской экономики, масштабы потенциального воздействия которой невозможно оценить.
Экономическое послевкусие войны
Война много изменила в российской экономике, заставив ее нести неоправданные дополнительные расходы. Часть из них, связанная с транспортной логистикой или международными расчетами, будет постепенно сокращаться, а другие могут остаться навсегда. В первую очередь, речь идет об уже ярко проявившихся издержках, вызванных увеличением требований к безопасности.
В современном мире расходы на предотвращение рисков часто многократно превышают реальный ущерб, когда-либо нанесенный реализацией таких рисков. По данным Счетной палаты США, прямой ущерб от теракта 11 сентября оценивается в 83 млрд. долларов. При этом расходы бюджета США на контртеррористическую и прочую внутреннюю безопасность с 2001 по 2022 годы достигли 1,1 трлн. долларов. В 2011 году в период резкого увеличения активности сомалийских пиратов в Аденском заливе прямой ущерб от пиратства составил не более 300 млн. долларов, однако вызванные им затраты на частную охрану, оборудование безопасности, страховку, изменение маршрутов и т.д. обошлись судовладельцам приблизительно в 5,3 млрд. долларов.
Если включить в расходы на предотвращение террористических рисков те миллиарды человеко-часов, которое пассажиры вынуждены экономически бесполезно терять на прохождение обеспечивающих безопасность процедур в аэропортах, то экономические издержки на предотвращение ущерба от терроризма окажутся еще больше. Подобные сравнения всегда страдают от сложности оценки стоимости человеческой жизни в деньгах и связанных с этим этических проблем, однако это не означает, что на них не нужно обращать внимание. Опыт войны, в рамках которой противник осуществлял многочисленные удары по российской инфраструктуре далеко от линии фронта, неизбежно вызовет дополнительные издержки на обеспечение безопасности, которые лягут бременем на экономику в мирное время. Уже сегодня антидроновой защитой оснащаются не только промышленные и логистические объекты, но даже детские сады. Установка защитных сооружений осуществляется в основном за счет бизнеса. Однако это не просто разовые капитальные затраты. На производствах и объектах, которые правительство по любой причине сочтет требующими повышенных мер безопасности, уже появились или вскоре появятся ответственные за подобную безопасность сотрудники, оплата труда которых ляжет на плечи бизнеса на долгие послевоенные годы.
Установка защитных сооружений осуществляется в основном за счет бизнеса. Однако это не просто разовые капитальные затраты. На производствах и объектах, которые правительство по любой причине сочтет требующими повышенных мер безопасности, уже появились или вскоре появятся ответственные за подобную безопасность сотрудники, оплата труда которых ляжет на плечи бизнеса на долгие послевоенные годы.
Мобильные телефоны, компьютеры и операционные системы, используемые в государственных органах и крупных компаниях, уже сегодня перепрошиваются и «защищаются» от возможного враждебного воздействия. Это влечет дополнительные издержки (несколько лет назад «защищенный» ФСБ компьютер мог стоить втрое дороже, нежели аналогичный «незащищенный» ), а иногда и снижение функциональности. Не стоит сомневаться в том, что использование «защищенных» устройств будет постепенно навязываться все более широкому кругу пользователей.
Сегодняшняя война неизбежно увеличила число разного рода проверок и число проверяющих; потери времени проверяемых никто не оценивает и на них никто не обращает внимания. Повышенные требования к секретности распространяются на большее число учреждений и бизнесов.
Во многом аналогичный эффект наблюдался в послевоенном СССР. Многие здания проектировались с расчетом на то, чтобы выдержать разрушительное воздействие оружия массового уничтожения. Это повышало объем необходимого металла и бетона и увеличивало стоимость любых инвестиций. В проекты в обязательном порядке включались бомбоубежища и иные помещения для военных нужд. Любое неиспользуемое помещение увеличивает расходы на строительство и эксплуатацию каждого полезного метра.
Конечно, история никогда не повторяется полностью. Российская экономика структурно отличается от советской большей долей сектора услуг. Поэтому значительная часть издержек на безопасность будет выражаться не в дополнительных тоннах бессмысленно использованного железобетона, а в миллиардах человеко-часов, ежегодно расходуемых на экономически бессмысленные действия, диктуемые бесконечными протоколами безопасности. Масштаб этих издержек зависит от скорости институциональных изменений. Если понимание целесообразности, свойственное выходцам из силовых структур, возобладает над пониманием представителей экономической элиты, издержки такого рода будут нарастать в геометрической прогрессии.
Экономические и политические коалиции
Представим, что геополитическая ситуация по неизвестным причинам вдруг резко изменилась. Отношения России с Западом заметно улучшились, а с Китаем — напротив, охладели. Насколько в подобном сценарии реалистична перспектива возврата экономических взаимоотношений с Западом к принципу business as usual?
С одной стороны, нельзя утверждать, что подобное развитие событий совершенно невероятно и что для этого потребуются десятилетия. Инвесторы имеют короткую память. Можно вспомнить, что «крымский шок» прошёл к концу 2016 г., когда всем показалось, что Путин успокоился и не строит новых агрессивных планов. Если Кремль и Вашингтон/Брюссель пойдут на снижение напряженности во взаимных отношениях, то очень скоро, пусть и не в тех масштабах, как в 2000-е, появятся западные компании, готовые смотреть на Россию как на место потенциального приложения капитала.
С другой стороны, помимо рисков геополитического свойства, потенциальных инвесторов будет интересовать проблема защиты прав собственности. За три с половиной года войны в России сформировался узкий слой «экономических стервятников», убеждающих Кремль в необходимости радикального перераспределения активов. Список крупных компаний, владельцы которых потеряли свой бизнес по инициативе властей, пополняется каждую неделю; о масштабах аналогичных процессов в российских регионах можно только догадываться.
Нормализация политических отношений с Западом и попытки вновь заинтересовать западный бизнес экономическим сотрудничеством будут сопровождаться резким ростом числа судебных исков к российским властям со стороны инвесторов, потерявших свои активы. Рассмотрение таких дел займет годы, и, безотносительно того, станут ли российские власти выплачивать какие-либо компенсации, этот процесс надолго задаст негативный информационный фон, который будет отталкивать потенциальных искателей «золотого руна» на необъятных российских просторах.
В российском публичном пространстве и в сознании лично Путина доминирующим стало представление о том, что будущий рост экономики России может реализоваться в рамках политики «опоры на собственные силы». Тезис о построении импортонезависимой российской экономики стал лейтмотивом многих выступлений президента. Отсутствие в его окружении людей, готовых объяснить утопичность этой идеи, приводит к тому, что с каждым днем он становится всё более уверенным в правильности выбранного пути.
У этой позиции существует достаточно многочисленное лобби. С одной стороны, это те самые «экономические стервятники», которые по дешевке приобретают активы иностранных компаний. С другой — это российские компании, которые не в состоянии конкурировать даже на внутреннем рынке с иностранными и радостно поддерживают лозунги импортозамещения, понимая, что на пути конкурентов будут возведены разнообразные барьеры. Сюда относятся, в первую очередь, производители программного обеспечения, которые к тому же получают мощную законодательную и бюджетную поддержку со стороны государства. Косвенными лоббистами такой политики выступают представители ОПК, для которых окончание войны создаст огромные организационные и финансовые проблемы.
Найти в Кремле и его окрестностях противников политики «опоры на собственные силы», т.е. сторонников политики открытых дверей для западных инвестиций, будет трудно даже в случае снижения политической напряженности. Такие «смельчаки» должны прямо оппонировать Путину и его риторике «вечного противостояния». Поэтому даже в случае неожиданно резкого потепления политических отношений с Западом и готовности западного бизнеса вернуться к сотрудничеству при Путине любые инвестиции из стран Запада в Россию будут рассматриваться под микроскопом, а деятельность западных компаний будет сталкиваться с разнообразными препонами.
Потенциальные сторонники «экономической оттепели» никак не объединены. Никто не представляет их интересы ни в российском правительстве, ни в публичном пространстве. Совокупность перечисленных обстоятельств позволяет утверждать, что даже в случае резких геополитических изменений доминирующие в России идеи и сложившиеся коалиции экономических и политических игроков будут затруднять обратный разворот с Востока на Запад, что объективно будет усиливать технологическое отставание и застойные явления в российской экономике.