Считается, что одна из целей санкций и прочих мер внешнего давления — рост недовольства в российском обществе. Экономическое положение ухудшается — и это означает ослабление не только военного потенциала Кремля, но и его внутриполитической поддержки. А косвенная поддержка российской оппозиции делегитимизирует действующую президентскую и парламентскую власть. Проще говоря, послание звучит так: «Если вы против войны и Путина, выходите на улицы».
Чтобы оценить разумность такого подхода и его возможные результаты, можно вспомнить эволюцию отношений между российской оппозицией и так называемым западным миром. Ключевое значение имеет понимание роли и судьбы различных общественных слоев в этих отношениях, прежде всего активистов и бизнес-сообщества. Также важно понять, какие перспективы на нынешнем этапе есть у протестных движений в России.
Неизменная солидарность демократических стран с российским гражданским обществом в его противостоянии авторитарному режиму Владимира Путина очевидна. Эта многолетняя поддержка остается неизменным фактором в трехсторонних отношениях между российской оппозицией, путинским режимом и демократическими правительствами. Но после вторжения России в Украину именно эта поддержка могла стать причиной разочарования: где же массовый протест, который мог бы привести к смене режима, прекращению войны или хотя бы ясно показать, что значительное число граждан России эту войну не поддерживает?
В основе этого разочарования лежит справедливая идея, что остановить войну против Украины и покончить с российской диктатурой можно только в партнерстве с российским гражданским обществом. Однако шок от текущих событий, радикальные декларации крайних политических сил, которые, из-за их кажущейся ясности и простоты, особенно слышны в время войны, иногда приводят к ошибочным или сомнительным выводам.
Появились аргументы, не звучавшие во время предыдущих войн и не считавшиеся актуальными для граждан других агрессивных диктатур: что нет разницы между противниками и сторонниками войны; что противники диктатуры виноваты не меньше, чем ее сторонники, поскольку «не смогли ее остановить»; что необходимо прекратить выезд россиян, в том числе противников диктатуры, из страны, а тех, кто выехал, различными ограничениями заставить вернуться и вступить в политическую борьбу; что присутствие россиян создает угрозу европейской безопасности или «расстраивает украинцев».
Эти аргументы противоречат основным ценностям демократических государств. И они противоречат урокам, которые Европа извлекла из Второй мировой войны — ведь «никогда больше», очевидно, должно относиться не только к боевым действиям или попыткам умиротворить агрессора, но и к идее, что никто не должен оказаться жертвой агрессивной диктатуры. Помимо идеологического несоответствия, эти декларации лишены и практического смысла — они препятствуют налаживанию должного взаимодействия между российскими элитами и демократическими обществами для достижения общей цели — прекращения войны и трансформации российского режима.
Постепенное превращение путинского режима в агрессивную диктатуру дезориентировало западных политиков, ищущих правильный баланс между властью и оппозицией. Что не удивительно, поскольку и само российское общество оказалось не готово к такому сдвигу. В отношениях между российским гражданским обществом, с одной стороны, и западным общественным мнением и политическим классом, с другой, можно выделить три фазы, каждая из которых характеризуется своими успехами и проблемами. Первый этап можно назвать «инерционным». На этом этапе преобладало мнение, что Россия, несмотря на определенные отклонения, находится на пути демократических преобразований. Эти отклонения не считались существенными, поскольку никто не ждал вступления России в такие союзы, как ЕС, где требуются единые высокие стандарты гражданских свобод и политических институтов.
Западные политики считали, что для России искомым общественным устройством является рыночная демократия. Однако в отношениях со странами, находящимися за условными границами западного сообщества, рынок представлялся более важным, чем демократические институты. Предполагалось, что эти институты будут догоняющими по мере укрепления рыночной экономики страны, интегрированной в мир. Путин, будучи популярным и выступая за рыночную экономику, все чаще заставлял западных политиков ожидать, что оппозиция изменит поведение российского режима и «усложнит ему жизнь» там, где он сбился с пути, а не возглавит страну самостоятельно.
Представители либеральных партий, потерявшие места в Думе, вошли в руководство оппозиционных движений (например, «Солидарности»), а бывшие демократические партии в Думе («Яблоко», СПС) перешли в оппозицию, сохранив представительство в органах местного самоуправления. Одновременно начала формироваться новая непарламентская оппозиция, которая, помимо традиционных демократических и либеральных лозунгов, широко использовала националистические, популистские и антиэлитарные идеи (после 2010 года это движение возглавил Алексей Навальный). Здесь западные политики оказались перед сложным выбором между близкими им ценностями и знакомыми собеседниками и движением, которое могло бы обеспечить более широкую базу для протеста. Эти два протестных движения разошлись во внешней политике. Первое можно было назвать в целом прозападным, второе утверждало, что у России есть свои национальные интересы, которые могут вступать в конфликт с Западом.
На этом этапе поддержка Западом оппозиции также была довольно значительной. Однако главная ошибка заключалась в отказе от задачи стандартизации институтов в обмен на перспективы интеграции или другие привлекательные возможности. Более того, по сути было отменено требование смены власти, крайне важное для признания российского режима и и взаимодействия с ним.
Осенью 2011 года начался новый этап в отношениях между Западом и российским гражданским обществом, в целом продлившийся до вторжения России в Украину. Нечестная кампания по выборам в Госдуму и откровенная фальсификация их результатов на фоне либеральной риторики Медведева, а главное — решение Путина вернуться в Кремль и то, как цинично оно было преподнесено, породили массовые московские протесты зимы-весны 2011-2012 годов. Эти сцены, напоминающие антидиктаторские революции от Южной Кореи, Индонезии и Филиппин до Восточной Европы конца 80-х годов, а также недавние события в Белграде, Тбилиси, Киеве и начавшуюся «арабскую весну», сделали протест чрезвычайно популярным на Западе. Перспектива вновь иметь дело с Владимиром Путиным, к которому накопился тяжелый груз претензий, не устраивала лидеров демократических стран. Между тем стали очевидны и слабые стороны протеста: его столичный характер, отсутствие лидеров, способных вести диалог с внешним миром, а также то, что протестующим не удалось спровоцировать раскол внутри российского режима.
Затухание и окончательное поражение протеста заставило западных лидеров вернуться к привычному взаимодействию с российскими властями. Несмотря на поддержку оппозиционеров в официальных заявлениях, западные лидеры признали новый президентский срок Путина и назначенное им правительство. Они направили поздравительные телеграммы, возобновили регулярные контакты с ним и другими российскими официальными лицами и даже поддерживали отношения с Думой, выборы в которую неоднократно критиковали как нечестные и несвободные. Это имело долгосрочные демотивирующие последствия для российского гражданского общества, подорвав его веру в свои силы. Трудно быть более демократичными, чем западные демократические лидеры, которые признали российское правительство и Путина главой России.
Таким образом, Владимир Путин и его режим добились того, к чему стремятся диктаторы, испытывающие дефицит легитимности внутри страны, — легитимности через международные отношения. Были скандальные случаи, когда западные посольства отказывали в визах активистам, преследуемым за участие в акциях протеста, на основании того, что в России против них были возбуждены уголовные и административные дела. Рыночная автократия была принята в качестве допустимой формы российского правления вопреки мнению демократического сектора российского гражданского общества (хотя на этом этапе российский режим и был исключен западным политическим классом из числа стран, находящихся в состоянии демократических преобразований).
Но, разумеется, отношение демократических стран к российской власти после возвращения Путина и подавления протестов не могло остаться прежним. Демократические страны начали искать внутри российского гражданского общества потенциальных союзников для трансформации режима (в 2012 году новый на тот момент посол США Майкл Макфол провел символическую встречу с оппозицией перед вручением верительных грамот). Тем временем российские чиновники столкнулись с первыми персональными санкциями — «списком Магнитского«.
Путин и силовое крыло российской власти предсказуемо восприняли московский протест как западный заговор, попытку «цветной революции», которую они предвидели и боялись на протяжении предыдущего десятилетия. Участники протестов и гражданское общество в целом были исключены властями из числа потенциальных собеседников. Их клеймили как проводников иностранного влияния и просто как предателей. Таким образом, режим приписывал протестующим близость к западным политикам, которой они на самом деле не обладали.
На протяжении всех лет, предшествовавших вторжению в Украину, уличные акции протеста оставались в основном легальными и возможными. Однако цена протеста росла: процедуры усложнялись, попытки получить разрешение все чаще отклонялись, ужесточались задержания во время протестов и наказания. Была введена уголовная ответственность за «неоднократное нарушение правил проведения уличных акций» с соответствующими штрафами.
Вслед за московскими протестами 2011-2012 годов последовали антивоенные протесты 2014 и 2015 годов. Их кульминацией можно считать 15 марта 2014 года, когда десятки тысяч человек вышли в Москве на акцию протеста против нарушения территориальной целостности Украины и возможной войны с ней. В течение этого и следующего года прошло несколько уличных акций разного масштаба против войны и вмешательства в дела Украины.
В 2019 году ФБК (“Фонду борьбы с коррупцией”) Алексея Навального неожиданно удалось превратить выборы в региональные парламенты Москвы и Санкт-Петербурга в значимые акции гражданского неповиновения, крупные электоральные и протестные мероприятия. Судя по тому, с какой жесткостью был превентивно подавлен этот протест, а Москва, по сути, на время была передана силовикам, можно предположить, что к этому моменту Владимир Путин уже определился с планами остаться у власти после 2024 года и идеей военной операции против Украины.
На этих местных выборах Навальный впервые опробовал спорную технологию «умного голосования» с идеей голосовать за любого кандидата, кроме кандидата от партии власти. В результате многие кандидаты от «Единой России» действительно проиграли, но на их место пришли коммунисты или националисты с еще более антизападными, агрессивными и реваншистскими программами. Не все западные союзники российского гражданского общества поддержали этот метод протестного голосования.
Технология «умного голосования» стала яркой иллюстрацией опасений западных политиков относительно российской демократии. Опасений, которые давно разделяют и либеральные представители российского гражданского общества: если гражданам России предоставить полную свободу, то они могут выбрать кого-то «хуже Путина». Поэтому идея полной демократизации России часто вызывает опасения. А неагрессивная, рыночная «автократия с институтами» долгое время оставалась для многих более надежным и практически предпочтительным вариантом российского режима.
Стоимость протеста выросла настолько, что участие в нем стало несовместимо с обычной человеческой жизнью. Практически для всех без исключения активистов протест становился жизненным выбором, перечеркивающим все остальные составляющие нормального существования.
Поскольку гражданское общество на протяжении многих лет сохраняло саму возможность протеста, несмотря на усиленное давление, вторжение России в Украину сразу же было встречено протестами, аналогичными тем, которые Россия наблюдала в предыдущие годы. Однако уже через несколько дней стало очевидно, что и сама Россия уже не то государство, которое гражданское общество знало в последние годы. Классическая агрессивная война, развязанная против соседней страны, в считанные дни перечеркнула все прежние правила и представления, превратив российский режим из гибридной автократии в классическую диктатуру XX века.
Таким образом, надежды на протест или даже силовое противостояние антипутинских сил с режимом сегодня не только бесперспективны, но и в некотором роде вредны, поскольку уводят разговор в сторону пустых ожиданий и ложных оценок. Отсутствие уличных акций воспринимается как одобрение режима, а отсутствие антивоенных сил в России предполагает тотальную вину российских граждан за поддержку агрессии. Прагматизм долгосрочной поддержки Путина западными демократиями и политика демонстративного невмешательства перекинулись в другое радикальное русло: непризнание всех политических сил российского происхождения, особенно оппозиционных, пригодными для диалога, обвинение в маргинальности и слабости тех, кого раньше игнорировали или преследовали на протяжении многих лет.
Позицию международного сообщества по отношению к российскому классу крупных предпринимателей, выраженную в санкционных списках, можно считать однозначной. Однако тот факт, что это именно санкции, а не уголовное преследование, свидетельствует о возможно имеющемся намерении оказать давление на эту элитную группу. Здесь важен контекст отношений между российским обществом и западными структурами со значительным российским капиталом — отношений далеко не простых, изобилующих обидами и мутными эпизодами.
Когорта крупнейших российских собственников, включающая в себя как промышленников, так и финансистов, действительно заслуживает пристального внимания. Претензии особенно веско смотрелись бы от лица какого-нибудь государства или иной общественной формации, которые смогли бы за 30 лет с абсолютного нуля создать просвещенный ответственный стратегически мыслящий класс крупных бизнесменов, ставший бы одним из противовесов центростремительным задачам силовой бюрократии с одной стороны, а с другой — не пытался бы использовать взаимодействие с государственными механизмами для неконкурентного ускорения роста и обогащения. К сожалению, такого государства в мировой истории не случилось. Российский предпринимательский класс вырос из советской нищеты, потому что больше ему было вырасти не из чего. Политическая грамотность, опыт, профессиональная и гражданская экспертиза набирались российскими собственниками и управленцами со скоростью, в истории практически неизвестной. Но судить их приходится не историкам, а мировому общественному мнению и бюрократии, чья память не длиннее одного избирательного цикла.
По сути, за последние 30 лет к крупнейшему российскому бизнесу (хотя границы этой страты очерчены не четко) предъявлялись две конфликтующие между собой претензии: за участие в политической жизни страны и за неучастие в ней. Даже сам термин “олигарх”, прочно вернувшийся в современную политическую речь из древнегреческого, сегодня предполагает влияние, манипуляцию властными субъектами в интересах крупного собственника.
Интересно, что эту риторику разделяют и классическая либеральная оппозиция России, и сегмент новой «деидеологизированной» оппозиции, отстаивающий в первую очередь «антикоррупционную» повестку, и западная политическая и медийная элита, последовательно критикующая практику российского капитализма. Учитывая, что инструменты санкционного и иного давления используются преимущественно западными институтами, их взаимодействие как с российским правительством, так и с российским капиталом требует особого анализа.
Этот набор критических замечаний, как правило, рисует дискурс в черно-белых тонах, в то время как реальность последних 30 лет свидетельствует о том, что поведение российского бизнеса эволюционировало и никогда не было однородным. В начале своего становления, российский капитал не мог быть обвинен в отсутствии политической позиции, или в инертности ее проявления. Именно русский зарождающийся капитал стал основной силой противостояния коммунистическому реваншу в 1996 году. Последующие события окрасили воспоминания об этом противостоянии в противоречивые тона, но сам факт не только финансовых, но и интеллектуальных, организационных усилий крупного (хотя размеры его тогда были порядково ниже сегодняшних) русского бизнеса в этом никем не оспаривается.
Часто забывается, однако, что мобилизация этих усилий была направлена на агитацию, а не подтасовку выборов, проводилась открыто и вполне прозрачно, и требовала немалого мужества, потому что начиналась не с равных или более высоких позиций действующей власти, а наоборот — с глубокого кризиса ельцинского правления, огромной непопулярности экономических реформ гайдаровского и последующего правительств и высочайших рисков проигрыша, который бы привел к разорению и, вероятно, к аресту всех предпринимателей, противостоявших лидеру КПРФ Геннадию Зюганову.
Следует отметить, что, несмотря на высокий электоральный рейтинг Зюганова и его широкую поддержку в различных слоях общества и регионах, спор шел не просто об идеологическом столкновении в рамках зрелой демократии, где смена власти может иметь приоритет над конкретными платформами кандидатов. Речь шла о возможном возрождении антилиберальных сил (опирающихся на криминальные кланы низшего звена), отмене всех экономических реформ и смене внешнеполитического курса. По сути, российский бизнес обеспечивал не только сохранение ельцинского правления (что само по себе не было благом, особенно при взгляде из дня сегодняшнего), но, прежде всего, сохранение принципа частной собственности и открытости страны для западных технологий и капитала. Эта открытость могла привести к системным и долгосрочным позитивным преобразованиям в России, если бы Запад был восприимчив к ним и использовал их в своих интересах.
Джордж Сорос в 1996 году на Давосском форуме (за полгода до президентских выборов в Москве) посоветовал российскому бизнесу «покинуть Россию, потому что теперь им конец… коммунисты победят», а два года спустя написал, что Ельцин победил благодаря «политическим махинациям» и «диктатура в России нереальна«.
Однако в последующие несколько лет западный капитал, СМИ и государственные институты довольствовались в основном устранением рисков, связанных с возрождением СССР, и не стремились инвестировать в российскую экономику и в развитие цивилизованного рынка на территории СНГ. Аналогичный сценарий проявился и в Украине: осторожность западных партнеров заставила зарождающийся украинский бизнес в большей степени ориентироваться на привычный северо-восточный регион, укрепляя постсоветские промышленно-экономические связи.
Разрыв этих связей впоследствии усилил напряженность в российско-украинских двусторонних отношениях — уже в начале XXI века.
Размышляя о низких оценках залоговых аукционов и «дешевой» продаже государственной собственности, необходимо иметь в виду, что в то время не существовало существенных ограничений на участие иностранных компаний в этом процессе. Заинтересованные лица — как со стороны бизнеса, так и со стороны государства — часто вспоминают, что в мире было мало компаний, готовых участвовать в этих аукционах напрямую, входить в консорциумы или даже финансировать российскую приватизацию. Политическая и экономическая ситуация в Европе и на сырьевом рынке в целом не казалась американским и европейским корпорациям комфортной для входа в российские активы, но не помешала массово критиковать тех, кто брал на себя эти высочайшие риски. Забегая вперед, заметим, что никакие административные барьеры и этические соображения не помешали этому же западному бизнесу всего спустя пять лет и вплоть до 2014, а иногда и до 2022 года, вкладывать деньги в путинскую Россию, закрывая глаза на аресты и убийства политической оппозиции, агрессию в Грузии, фальсификацию выборов и многое другое.
Конечно, широкий и своевременный выход на рынок западных корпораций не стал бы панацеей от путинского регресса. Однако он позволил бы раньше и прочнее интегрировать российский рынок в широкую европейскую производственную систему, что послужило бы правильным сигналом для российских предпринимателей в решающий для них период становления. Доказательством тому служат рынки Чехии и Польши, Венгрии и других стран бывшего социалистического блока, которые гораздо раньше подверглись массированной интервенции западных денег и стандартов, несмотря на высокий уровень преступности, политические и иные сложности этого периода в некоторых из этих них, включая даже распад Чехословакии на два государства.
В этот период отношение европейского капитала, в частности, способствовало появлению в России несколько обособленного или суверенного слоя крупного отечественного капитала. Этот слой был обязан своим положением не Путину и не западным партнерам, а исключительно собственному предпринимательскому духу и слабости российских институтов в условиях быстро меняющегося экономического ландшафта. Это поколение бизнесменов можно упрекнуть в неспособности или, возможно, нежелании ускорить создание таких институтов. Однако совсем не на этих обвинениях основаны сегодняшние санкции.
Вот как в докладе Putinism after Putin: The deep structures of Russian authoritarianism, подготовленном Centre for Eastern Studies, определяется позиция крупного российского бизнеса:«…крупный бизнес, состоящий примерно из ста долларовых миллиардеров. … Их главная цель — максимизация активов (через финансовые операции и влияние на законы страны). Авторитарный режим дает им возможность накапливать богатства в беспрецедентных масштабах, что было бы невозможно в условиях демократической системы. Основными источниками их обогащения являются: непрозрачная система налоговых льгот, внешнеторговые преференции и государственные закупки, осуществляемые без проведения конкурсных процедур…»
Такое отношение вполне симптоматично показывает ту практику обобщений и неразличения деталей, с которой западное экспертное сообщество описывает положение дел в экономической России. Совершенно непонятно как под это определение попадает создатель с нуля одного из самых технологичных банков в Европе Олег Тиньков или создатель самого мощного дискаунт-ритейла Сергей Галицкий, разрабочик программного обеспечения для Boeing Анатолий Карачинский или владелец маркетплейса одежды Тамара Бакальчук. Остается также неясным, как при таком режиме фаворитизма практически в каждой отрасли народного хозяйства России действовали и показывали во много раз превышающие домашние рынки прибыли иностранные компании. Помогала ли им непрозрачная система налоговых льгот и влиятельного законодательства? Конечно, нет. Даже в Докладе о глобальной конкурентоспособности 2016-2017 годов Всемирного экономического форума говорится, что «индекс фаворитизма в решениях государственных чиновников для России почти идентичен индексу для Кипра, который является членом ЕС, и был значительно лучше, чем индекс для некоторых других стран ЕС, таких как Словения или Чехия.
С приходом к власти Владимира Путина прагматичное лицемерие европейского капитала выразилось не только в приходе на российский рынок, несмотря на практически немедленно начавшийся демонтаж демократических институтов в России, но и на готовность к сотрудничеству с незрелым российским бизнесом за границей, при всем его несоответствие мировым антикоррупционным стандартам. Бизнемены-депутаты парламента, губернаторы российских регионов инвестировали в западные компании средства, происхождение которых сегодня считается сомнительным, скупали футбольные клубы и особняки, без труда проходя необходимые проверки в банках и у регуляторов. Мировые политики и звезды гостеприимно встречали российских бизнесменов и чиновников, а лидеры бизнес-индустрий прилетали в Москву на встречу с Владимиром Путиным.
Если в это время кто-то и пытался противостоять монополизации власти и усилению спецслужб, то как ни странно, это был тот самый российский бизнес, при международном молчаливом попустительстве эту схватку, безусловно, проигравший. За первые годы путинского правления были уничтожены или национализированы все частные телеканалы национального значения, а их владельцы частью посажены, а частью бежали из страны. Как бы ни были противоречивы фигуры Гусинского, Березовского, Ходорковского, никто не сомневается в политическом характере их преследования. Однако несмотря на многократно звучавшие из их уст предупреждения об опасности путинских решений и методов не только для демократических институтов России, не только для бизнеса, но и для сопредельных стран, они не были услышаны за рубежом. Более того, частью даже подвергались преследованию по требованию России, находились под угрозой экстрадиции, многие были скомпрометированы, а некоторые — убиты. И только спустя много лет официальные лица демократических держав стали публично связывать эти инциденты с российской властью.
Перечисленные имена — лишь верхушка айсберга. Десятки людей из российского списка Forbes за эти годы были вынуждены переехать за границу. Государственный контроль над российской экономикой в путинские времена был направлен в первую очередь на свободный российский бизнес как на потенциальных партнеров и участников формирующейся оппозиции. Но мир, по примеру президента Буша, заглянувшего в глаза Путина, свои глаза на это закрывал.
BP стала партнером корпорации «Роснефть», созданной в результате преступной национализации частного нефтяного гиганта ЮКОС. Shell в партнерстве с деловыми союзниками Владимира Путина приступила к разработке месторождений на Сахалине. После военной агрессии Москвы в Грузии компания LVMH открыла гигантский шоу-рум на Красной площади. Глобальный капитал был готов сотрудничать не только с нуворишами ельцинской эпохи, но и с путинскими псевдособственниками.
Сегодня санкции накрыли оба поколения российских капиталистов, не разделяя их на преуспевших благодаря Путину и выросших до него или даже вопреки. Однако эти санкции не коснулись западных корпораций и политиков, которые десятилетиями не признавали милитаристских тенденций России или даже поощряли их. Не попали под санкции ни Герхард Шредер, много лет входивший в совет директоров «Роснефти», ни советники Сильвио Берлускони, помогавшие создавать пропагандистский гигант «Российская национальная медиагруппа«, ни другие западные компании, имевшие прибыльные предприятия в России и платившие огромные налоги в федеральный бюджет, который теперь финансирует вторжение России в Украину.
Опираясь на горький опыт первого путинского десятилетия, значительная часть российского бизнеса выбрала в качестве ответной меры постепенную эмиграцию. Осознав невозможность работать под гнетом спецслужб, без независимых судов и СМИ, крупные предприниматели стали перенаправлять свои усилия и капиталы из России туда, где принципы индивидуальной, а не коллективной национальной или классовой ответственности казались незыблемыми.
Российский бизнес всегда был склонен проводить теплые месяцы на Французской Ривьере и в Италии — излюбленном месте отдыха еще до революции 1917 года. Покупались особняки и квартиры в Лондоне, Париже, Баден-Бадене. Однако первая половина 2010-х годов ознаменовалась кардинальными переменами. Шокирующая властная рокировка в 2012 году, последовавшая за аннексией Крыма, побудила российский бизнес отправиться за рубеж не для отдыха и развлечений, а для работы и подлинного разрыва с путинским курсом.
За последнее десятилетие на Запад хлынули миллиарды российских инвестиций.
Из открытых источников известно, что это были не просто вложения в недвижимость или депозиты, а «умные» инвестиции в технологии, промышленное производство, нефтехимическую отрасль, где российские бизнесмены накопили значительный опыт. Перемещение инвестиционных центров не обязательно означало моментальную продажу российских активов, так же как получение европейских гражданств не приводило к моментальному отказу от гражданства российского, вынужденная миграция владельцев крупных состояний дело не быстрое и постепенное в любой стране. Российская же ситуация усугбляется тем, что при тоталитарном режиме потерять гораздо проще, чем увезти. И хотя обесценивание российских компаний с начала войны, по сути, представляет собой колоссальные потери как для страны, так и для их нынешних владельцев, никого нельзя винить в том, что российские активы не продаются и не уходят быстрее, чем западные компании.
Проще было бы критиковать российский бизнес за коллективную трусость, нежелание политически объединиться или объединить финансовые ресурсы для противодействия режиму. Но кто, кроме сидящих в тюрьме российских оппозиционеров, имеет право на такую критику? И даже в этом случае упреки будут спорными. Бизнес, как класс, всегда ведет себя прагматично в любой стране и в любой ситуации. Более того, даже если отойти от прагматического поведения, непредвзятый анализ показывает, что к этому моменту внутри страны мало что можно было сделать. Уже к середине 2000-х годов практическое сопротивление режиму стало невозможным.
Российский бизнес перестал быть политическим игроком, одобряемым большинством населения страны. После вынесения приговора Михаилу Ходорковскому никто из крупных российских бизнесменов не смог оказать даже косвенного влияния на важнейшие внутриполитические и внешнеэкономические решения Владимира Путина (за исключением некоторых его старых коллег, ставших бизнесменами «на стороне» в годы его правления). По сути, это происходило с молчаливого согласия и при поддержке западных стран, которые были больше заинтересованы в умиротворении Путина и получении растущих прибылей, чем в противостоянии авторитаризму. К 2014 году путинская машина принуждения была отлажена до такой степени, что даже бегство от нее было сродни непубличному внутреннему протесту. К 2022 году эта стратегия стала выбором миллионов мелких предпринимателей и наемных работников.
Вторая причина менее очевидна, но еще более значима. В действительности российское гражданское сопротивление, в той или иной форме сохраняющееся на протяжении всего срока пребывания Путина у власти, не могло бы существовать без крупного бизнеса, сложившегося в стране до Путина, или, по крайней мере, не благодаря ему. Просвещение населения, гражданские и политические инициативы активистов — от Фонда борьбы с коррупцией до общественной организации «Последний адрес» и других — были и трудны, и важны.
Сегодня такие имена, как Сергей Петров, Дмитрий Зимин, Михаил Ходорковский, Евгений Чичваркин, обнародовавшие свою антивоенную позицию, хорошо известны. Однако это не избавило их от проблем, связанных с регулированием и санкциями, как и практически любого российского гражданина или бывшего гражданина. Тем не менее, десятки ведущих бизнесменов постоянно поддерживают независимые российские СМИ за рубежом, центры помощи беженцам, семьи политзаключенных, не афишируя своих имен. И это не только из страха, хотя привлечение внимания к такой помощи, безусловно, создало бы проблемы для этих людей. Прежде всего огласка такой помощи помешала бы самим ее реципиентам, привлекла бы внимание как режима, с его армией доносчиков, так и международных финансовых контролеров, не готовых разбираться в тонкостях трансграничной благотворительности в тоталитарном государстве.
Авторы доклада знают десятки российских капиталистов, которые накануне войны или в первый ее месяц оказывали помощь украинской власти.
Впоследствии от этой помощи пришлось отказаться, что, на наш взгляд, объясняется политической недальновидностью украинской стороны (подробный анализ и критика ее решений не являются нашей целью). Суть дела в том, что значительная часть российского предпринимательского класса готова противостоять Путину в рамках существующих внешних институтов, которые сами беглые предприниматели пока не могут или не хотят создавать. Такими институтами могут быть если не украинское государство, то уж точно европейские или американские организации и межправительственные инициативы. Не отличая агнцев от козлищ, они лишают антипутинскую коалицию потенциально наиболее компетентных и опытных участников — перебежчиков. Ведь, по правде говоря, в частном российском предпринимательском классе нет ангелов. Но для противостояния Путину ангелы и не нужны. Нужны условия, в которых значительный капитал и коллективный интеллект могли бы более продуктивно работать на освобождение и России, и Украины, что, безусловно, в их интересах.
Исторически сложилось так, что антивоенные протесты всегда были наиболее эффективны в демократических государствах. Протесты против войн в Индокитае, Афганистане, Ираке, против размещения американских ракет в Европе порой оказывали влияние на политику западных правительств. Однако уже начавшиеся военные действия, даже признанные необоснованными, трудно свернуть и в демократических странах. В автократиях же шансы на прекращение войны из-за протестов еще меньше, по крайней мере, до тех пор, пока война не приведет к значительным экономическим трудностям.
В эпоху «холодной войны» западные правительства продемонстрировали больший реализм и понимание природы диктаторских режимов. Во время таких событий, как советское вторжение в Чехословакию или война в Афганистане, никто не ожидал, что советские граждане будут протестовать — это было индивидуальным решением немногих смельчаков. В Европе проходили массовые протесты против размещения американских ракет средней дальности, но никто не требовал аналогичных протестов от советских граждан против размещения советских ракет. Западные правительства выступали за свободу выезда из СССР и приветствовали диссидентов. Целью их политики было не просто принять эмигрантов и использовать их трудовые и интеллектуальные возможности, а продемонстрировать, что люди хотят уйти от воинствующей советской диктатуры. Существенное различие между эпохой «железного занавеса» и сегодняшним днем заключается в том, что Россия не закрывает свои границы изнутри. Точно так же и сегодня люди стремятся уехать, а отток человеческого капитала подрывает его возможности, делегитимизируя его в глазах внешнего мира и собственного населения.
Поскольку современная авторитарная Россия часто рассматривается как реинкарнация СССР, отсутствие «железного занавеса» может ввести в заблуждение. Современная Россия — это действительно не СССР, это правая диктатура с рыночной экономикой. И существует огромный опыт взаимодействия с оппозицией правых диктатур и диктатур, не закрывающих свои границы изнутри, и нет никаких причин не использовать этот опыт в общении с россиянами. В демократических странах сформировались мощные, интеллектуально и финансово значимые диаспоры из недемократических рыночных стран. Мало кто требует, чтобы граждане этих диктатур вернулись на родину и свергли свои режимы. Так, возвращение Ниноя Акино в Манилу было добровольным решением, его убийство прямо в аэропорту вызвало волну возмущенного протеста на Филиппинах. Однако даже этот исключительно массовый протест не привел к смене режима; «революция народной власти» произошла позже и была связана с другими факторами.
После Второй мировой войны число рыночных диктатур, развязавших агрессивные войны, было ограничено. Тем не менее, в отношении их гражданских обществ накоплен значительный и несомненный опыт. В то время как Португалия в 1960-х — начале 1970-х годов вела колониальные войны и находилась под международными санкциями, никаких ограничений на трудовую и политическую эмиграцию из Португалии в демократические страны не существовало. Напротив, антивоенным и антидиктаторским силам в изгнании, в том числе перебежчикам из правящей элиты (таким, как генерал Делгаду и его сторонники), даже простили драматический захват крупного португальского лайнера Santa Maria, на борту которого находились американские граждане. Попытка греческих полковников аннексировать Кипр не изменила отношения к греческой интеллигенции, общественным деятелям и предпринимателям, проживавшим в демократических странах. Ирано-иракская война никак не отразилась на политических и культурных эмигрантах этих двух стран, живущих на Западе. Попытка аргентинской хунты аннексировать Фолкленды создала проблемы для аргентинской политической эмиграции, поскольку в Аргентине сложился своеобразный «фолклендский консенсус». Однако в демократических странах не задумывались об ухудшении положения в эмиграции.
В отношениях с диктатурами демократические страны исходили из того, что эффективное участие невооруженного гражданского населения в смене режима возможно только при определенных условиях. Эти условия возникают, когда складывается объективная ситуация для смены режима — раскол элит, колебания или уход части силовых структур, крах консенсуса, на который опирался режим, экономические трудности, глубокий кризис легитимности. Эффективное воздействие на режим с помощью гражданского протеста возможно в период консолидации диктатуры или ее разложения. В эти периоды протестный потенциал, накопленный гражданским обществом, эффективно работает на демонтаж режима и построение новых институтов.
Напротив, массовые протесты в условиях прочного режима либо невозможны, либо представляют собой героическую, но нерациональную трату человеческого потенциала.
С марта 2022 года в России действуют самые жесткие законы военного времени в отношении свободы слова и протестной активности, что делает протесты актами индивидуального героизма. Даже экономические трудности не обязательно провоцируют смену власти, иначе под их тяжестью немедленно рухнули бы Советский Союз, Северная Корея, Куба или франкистская Испания 1940-х — начала 1950-х годов. И наоборот, люди, покинувшие диктатуру и успешно обосновавшиеся в демократических странах, служат невыгодным примером для режима, как это было с миллионом испанских рабочих в Западной Европе во время режима Франко.
В этой связи успешными представляются вручение Нобелевских премий главному редактору «Новой газеты» Дмитрию Муратову и представителям Международного Мемориала (совместно с украинскими и белорусскими правозащитниками), Каннской премии режиссеру Кириллу Серебренникову, выдача лицензий российским СМИ в странах ЕС, выдача гуманитарных виз и виз талантов, сотрудничество западных аналитических центров с российской интеллигенцией.
Делегитимация и стигматизация всего российского населения мешает противникам войны и диктатуры сформировать успешную контрэлиту, которая могла бы сыграть решающую роль в смене режима. Эта же цель — отсечь, изолировать уехавших — и у российской пропаганды. Между тем, если общественные деятели, покинувшие Россию из-за войны, будут отрезаны от гражданского общества внутри России, может случиться так, что изменения будут опираться исключительно на тех, кто остался внутри, кто, за редким исключением, жил под неизбежным бременем молчания и компромиссов. Свободное взаимодействие, взаимное доверие между частями гражданского общества внутри и вне России — важнейший фактор ее подлинной и необратимой трансформации.
По разным оценкам, из России в 2022 году уехало от 500 тыс. до 1,3 млн. человек. Как отмечает демограф Алексей Ракша, этот отток происходил двумя волнами: около 150 тыс. человек уехали после начала полномасштабного военного вторжения, от 350 до 650 тыс. человек — после объявления мобилизации в сентябре 2022 года. Третья волна отъезда ожидалась, но так и не была реализована, несмотря на то, что в СМИ звучали тревожные сигналы об электронных повестках.
Эта эмиграция — особенно ее первая, но в значительной степени и вторая волна — состоит в основном из тех, кто не согласен с нынешним курсом России. Это люди, которые морально и политически не могут принять агрессию против Украины и, во многом вследствие этого, опасаются политического преследования. Эта активная общественно-политическая позиция является определяющей характеристикой многих, если не большинства, из тех, кто покинул Россию после начала войны.
Новая российская диаспора не погибнет на чужбине. В отличие от диаспоры 1920-х годов, эта оппозиция в изгнании — настоящая Россия, как в свое время «Свободная Франция» была настоящей Францией. Более того, ей суждено влиять на судьбу Федерации и, несомненно, даже управлять ею.Бернар Геттадепутат Европарламента
Политолог Федор Крашенинников отмечает, что многие россияне, находящиеся в политической эмиграции, имеют значительный опыт участия в российской публичной политике: они участвовали в выборах, организовывали массовые акции протеста, занимаются правозащитной, образовательной и экологической деятельностью. Эти эмигранты — не только политические активисты, но и их сторонники; по оценкам, за последние девять лет число таких избирателей составило от 7 до 9 млн. человек.
Большинство из тех, кто покинул страну, более обеспечены и образованы, чем среднестатистические россияне. По данным опросов, это преимущественно мужчины (86% моложе 45 лет), с высшим образованием (80% по сравнению со среднероссийским показателем в 27%), имеющие сбережения в российских банках. Большинство из них владеет английским языком, и в русском сегменте интернета наблюдается всплеск спроса на изучение армянского, грузинского, казахского и турецкого языков, что отражает популярные направления переезда. Новые эмигранты, как правило, приезжают из крупных городов и могут быть отнесены к глобализированным представителям верхнего слоя среднего класса, имеющим опыт зарубежных поездок и привычным к современной «цифровой культуре».
Важно отметить, что речь идет не о навешивании ярлыка «хорошие русские» – концепции этически уязвимой, даже расистской и организационно слабой. Скорее, речь идет о прагматической необходимости привлечения потенциально активных участников. Для этого необходимо понимать численность и характеристики этой группы.
По разным оценкам, средний класс в России составляет от 18% до 38% от общей численности населения. По данным на середину 2021 года, в России около 1,03 млн. семей относятся к группе с самыми высокими доходами. Это около 3 млн. человек, или примерно 1,9% населения страны.
Начиная с 2021 года для граждан России с годовым доходом свыше 5 млн. руб. или ежемесячным доходом свыше 417 тыс. руб. вводится новая ставка НДФЛ в размере 15%. По данным Росстата на апрель 2021 года, эта категория граждан с высокими доходами составляет примерно 0,4% трудоспособного населения России, то есть около 300 тыс. человек из 75 млн. Пороговым значением для отнесения гражданина к категории состоятельных является чистый капитал, превышающий 1 млн. долларов США, что по состоянию на июль 2020 года составляет около 71 млн. рублей. По экспертным оценкам бизнес-школы «Сколково», в Москве и прилегающих регионах проживает более 100 тыс. таких людей.
Если эти состоятельные люди решат покинуть Россию и ликвидировать свои активы, даже по сниженной стоимости, они вряд ли создадут нагрузку на систему социального обеспечения принимающих стран. Эти люди будут обладать достаточными ресурсами для адаптации, поиска альтернативных источников дохода и создания новых социальных отношений. Миграционная тенденция, помимо потери человеческого капитала, будет означать для России существенное истощение управленческих, профессиональных и предпринимательских кадров. Одновременно это приведет к выводу нескольких сотен миллиардов долларов в западные экономики.
Что касается профессиональной демографии, то уместно отметить, что по состоянию на середину 2022 года численность ученых в России сократилась до 340 тыс. чел. или на 10,5%, что соответствует потере 76 тыс. человек по сравнению с 2014 годом.
Примерно половина эмигрировавших из России в первые полгода конфликта были заняты в ИТ-индустрии. Большинство из них готовы к удаленной работе и не боятся снижения уровня жизни или смены профессии. По оценкам Максута Шадаева, министра цифровых технологий РФ, в 2022 году уехало около 100 тыс. ИТ-специалистов, что составляет 10% от общего числа ИТ-специалистов в стране. Некоторые утверждают, что эта цифра занижена на 30-50%. Первоначально 80% уехавших продолжали работать в российских компаниях не по инерции, а из-за жестких ограничений, затрудняющих доступ на международный рынок труда. Помимо ИТ-специалистов, значительную часть эмигрантов составляют менеджеры, журналисты и другие творческие работники.
Эта группа, которую часто называют «европейскими русскими», разделяет западные ценности и когда-то надеялась, что эти ценности приживутся в России. После переезда они активно участвовали в инициативах взаимопомощи, антивоенных кампаниях, помощи беженцам из Украины, движениях солидарности с активистами и политзаключенными, все еще находящимися в России. Они продолжают организовывать множество мероприятий — от онлайн и офлайн конференций до благотворительных аукционов.
Эти российские иммигранты, как правило, самостоятельны и предприимчивы, они редко рассчитывали на государственную поддержку и до переезда. В своих новых странах эти люди, как правило, более самостоятельны и экономически активны, чем местное население. Лишь немногие из них нуждаются в социальных пособиях, независимо от типа визы. И их экономическое влияние было быстро замечено. Например, темпы роста экономики Казахстана, Грузии и Армении в 2022 году составили 3,2%, 10,1% и 12,6% соответственно — показатели, значительно превышающие первоначальные прогнозы.
Российские власти осознают риски, связанные с потерей человеческого капитала, и принимает меры по их снижению. 12 мая 2023 года Владимир Путин издал указ, направленный на предотвращение миграции российских граждан за рубеж, указав на рост эмиграции в 2022 году в связи с «изменившимися социально-экономическими условиями». В указе говорится о необходимости разработки дополнительных стратегий по «сохранению человеческого капитала», включая развитие финансовых, социальных и иных стимулов для удержания населения.
Отток кадров, особенно в ИТ-секторе, был настолько заметен, что власти были вынуждены предпринимать неоднократные попытки сдерживания миграции. Так глава правительства Михаил Мишустин обещал программистам выгодные ипотечные предложения и временное освобождение от призыва в армию, а государственные компании и банки почти вдвое увеличили количество вакансий. В декабре 2022 года сенатор от аннексированного Крыма Сергей Цеков предложил изымать имущество у граждан, покинувших Россию, а Дмитрий Медведев, который был президентом во время войны с Грузией в 2008 году, предложил не пускать эмигрантов обратно, считать их «врагами общества» и отрезать от источников дохода в России. Эти инициативы, однако, не получили поддержки. Позже депутат Госдумы Николай Брыкин заявил, что приступит к разработке законопроекта об отнесении к категории «иностранных агентов» тех российских граждан, которые покинули страну после начала войны, и о прекращении признания их российскими гражданами.
Совсем недавно Кремль ввел еще один пакет мер, который может оказаться весьма чувствительным, по крайней мере, для некоторых эмигрантов. Согласно новому закону, принятому Государственной Думой и Советом Федерации в середине апреля, как только гражданин России, подлежащий призыву на военную службу (это касается всех здоровых мужчин в возрасте от 18 до 55 лет), получает извещение о призыве на бумажном носителе или в электронном виде на своей личной странице на сайте Госуслуг, ему сразу же, автоматически, запрещается выезд за границу, а через 20 дней он лишается и возможности передвигаться и по России. Следующим логическим шагом, который выглядит весьма вероятным, вероятно, станет блокировка банковских счетов и платежных карт, посредством которых поступают денежные средства из России. Похоже, что таким образом российское руководство решило раз и навсегда разобраться с теми, кто решил покинуть страну из-за войны.
При этом важно отметить, что большинство этих беглецов рассматривают эмиграцию не как поиск комфортной жизни, а как временное явление, и хотели бы вернуться в Россию, когда и если ситуация в ней изменится, «после войны». Тем более что речь идет о людях, которые, в отличие от эмигрантов предыдущих десятилетий, до событий 2022 года и не планировали покидать Россию. Характерно, что популярное среди них самих самоназвание — не “мигранты” и не “беженцы”, а “релоканты”.
Однако визовые и финансовые санкции, наложенные на россиян, делают стоимость переезда/эмиграции непомерно высокой. Эти ограничения хорошо известны всем, кто пытается покинуть Россию. Но, возможно, полная картина не видна западной аудитории, поскольку часть запретов накладывается правительствами стран, часть — международными корпорациями, а часть — отраслевыми регуляторами.
Первая группа ограничений касается прежде всего визового режима. В России получение виз подавляющего большинства европейских стран стало практически непреодолимой проблемой. Исключение составляют Италия, Греция, Франция и Испания, где выдача шенгенских виз категории С, или краткосрочных туристических виз, продолжается, хотя и в сокращенном объеме и на укороченные сроки. В то же время все страны Европейского Союза, имеющие сухопутную границу с Российской Федерацией, прекратили для обладателей таких виз наземный въезд.
В тяжелые лабиринты бюрократии превратились и способы получения рабочих виз категории D, в частности, через консульства и визовые центры стран Европейского Союза, США и Великобритании на территории России. Кроме того, резко сузились возможности получения и продления вида на жительство для россиян, успешно въехавших в Европу, а в некоторых юрисдикциях такие возможности полностью закрыты.
Вторая группа проблем связана с выдачей разрешений на работу. Эстония, Латвия, Литва, Польша и Чехия практически прекратили выдачу таких разрешений российским гражданам, даже если местные предприятия прямо поддерживают их заявки. Исключения хотя и существуют, но их число незначительно и едва ли превышает несколько сотен. В то же время процедурный ландшафт в других странах претерпел заметные изменения, став в геометрической прогрессии более запутанным.
В Западном полушарии практически исчезли инициативы, направленные на привлечение российских студентов, ученых, ИТ-специалистов, творческих работников, управленческих кадров и предпринимателей. В некоторых странах, напротив, введен прямой запрет на трудовую и академическую миграцию из России. Причем такие ограничения направлены на людей, которые являются не социальным бременем, а, напротив, компетентны и востребованы. Их присутствие, по идее, должно снимать, а не усугублять социальное напряжение, вызванное притоком украинских беженцев, среди которых преобладают женщины, старики и дети.
Третий эшелон жесткого регулирования касается банковских протоколов. Европейские, американские и британские финансовые институты практически прекратили открытие счетов для предъявителей российских паспортов. Дополнительные неудобства создает прекращение деятельности на территории России таких титанов электронных платежей, как Visa и Mastercard. В условиях цифровых технологий это создает существенные препятствия для тех, кто выехал за пределы России, затрудняя им доступ к собственным денежным средствам.
Четвертая категория связана с жестким валютным контролем. Даже если владелец российского паспорта получит, скажем, европейскую или американскую визу на постоянное или иное место жительства, простая операция по открытию счета в местном банке превращается в нерешаемую задачу. Внесение на счет полученных в России средств — от продажи предприятий, сделок с недвижимостью или землей — превращается в сизифов труд. Финансовые институты, особенно в странах, где действуют ограничения в отношении российских граждан, избегают таких операций, независимо от наличия исчерпывающей документации, подтверждающей законность капитала. Интересно, что эти запреты действуют даже в таких юрисдикциях, как Израиль, где только что натурализованные граждане вынуждены покидать страну из-за ограничений на перевод капитала. Однако, как показывают последние расследования ФБК (“Фонда борьбы с коррупцией” Алексея Навального), обладатели колоссальных, хотя и сомнительных богатств изобретательно и успешно обходят эти ограничения.
- Германия способствовала выдаче долгосрочных виз критикам Кремля, в том числе тем, кто занимается правами человека; сотрудникам организаций, отнесенных к категории «иностранных агентов»; представителям демократической оппозиции, НПО и гражданского общества; журналистам; ученым.
- Чехия начала предоставлять убежище россиянам и белорусам на основании так называемых гуманитарных виз и расширила перечень гуманитарных оснований для воссоединения семей. В первую очередь такие визы выдаются правозащитникам, независимым журналистам и активистам.
- Латвия приняла у себя российские неправительственные организации и по меньшей мере несколько сотен российских журналистов. Они покинули страну после принятия российским парламентом закона, согласно которому публикация «фейковых новостей» о войне в Украине карается лишением свободы на срок до 15 лет. Радио Свободная Европа/Радио Свобода (РСЕ/РС), его круглосуточная русскоязычная сеть Current Time TV, московское бюро Deutsche Welle и независимый российский телеканал «ТВ Дождь» получили разрешение на трансляцию своих материалов из Риги.
- В мае США объявили о своих планах упростить получение визы россиянами, имеющими степень магистра или кандидата наук в области науки, технологий, техники или математики, без предварительного привлечения американского работодателя-спонсора для переезда в страну.
Хотя эти шаги, несомненно, имеют глубокие последствия для отдельных российских эмигрантов, их семей и окружения, они вряд ли являются проявлением системной тенденции.
От 16% до 20% тех, кто составлял первую волну эмиграции, до сентября 2022 года, вернулись в Россию. Верифицированных данных второй волны нет, но вполне логично, что в пропорциональном отношении она должна содержать еще большее количество репатриантов. “Вторая волна” в основном состояла из мужчин, уклонявшихся от призыва в армию, в меньшей степени была обусловлена идеологическими убеждениями и касалась в основном людей со скромным материальным достатком. Кроме того, часть российских корпоративных сотрудников, которым запретили работать в отдаленных регионах и которые не смогли найти альтернативную работу за рубежом, вернулись в Россию — прежде всего, из-за непреодолимых бюрократических барьеров за границей.
Кадри Лиик, старший научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям, считает, что в Европейском союзе и входящих в него государствах отсутствует целостная политическая система в отношении эмигрантского сообщества.
Превратности повседневного существования российских эмигрантов — от выдачи виз, нарушения миграционных правил, легитимации проживания до рассмотрения дел о предоставлении убежища — остаются в основном в ведении министерств внутренних дел и, таким образом, не попадают в сферу регулирования Европейского Союза.Кадри ЛиикСтарший научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям
Одновременно Кадри Лиик отмечает, что в Европе многие относятся к эмигрантам как к важному каналу связи с российским гражданским обществом, обладающим потенциалом катализатора демократических преобразований на родине. Среди этих европейцев преобладает настрой не просто на радушный прием, но на активное сотрудничество и материальную поддержку релокантов.
Признание этой неоднородности будет способствовать коллективному европейскому опыту. Хотя телевизионная сеть TV Rain, возможно, первоначально мигрировала в Латвию, заманившись своим географическим положением, близким к России, и плотным русским эмигрантским населением, ее окончательное место жительства в Нидерландах — общество, менее скептически относящееся к российским организациям — может оказаться более благоприятным.Кадри ЛиикСтарший научный сотрудник Европейского совета по международным отношениям
Но за кулисами многие европейские функционеры — особенно занимающиеся вопросами безопасности — демонстрируют скепсис. Как они говорят: “Мы не знаем, кто эти люди на самом деле — противники Путина или сотрудники ФСБ. А если их антипутинская деятельность окажется эффективной, Кремль пришлет за ними убийц, что тоже не поможет нашей безопасности.»
Для меня настоящий фашизм – это списать всех русских в фашисты.Алексей Арестовичполитик, бывший советник президента Украины
Впрочем, за все время, прошедшее с начала войны, не было обнародовано ни одного обвинения со стороны западных спецслужб в адрес хоть ни сколько-нибудь заметных фигур российской эмиграции, ни рядовых эмигрантов, не имеющих общественного статуса. Что, к сожалению, не помешало распространению огульной риторики.
По мере усиления репрессий против антивоенных оппозиционеров внутри России (незаконные — даже по российским юридическим меркам — задержания и судебные разбирательства, остракизм в отношении деятелей культуры и искусства, спортсменов и других популярных фигур), усиливается давление на российские эмигрантские анклавы. Участились случаи резких отказов российским гражданам во въезде в государства Закавказья и Центральной Азии. Все чаще в Европе отказывают в предоставлении убежища лицам, подвергающимся открытому преследованию за свои убеждения или подвергающимся опасности по различным мотивам, в том числе из-за отказа идти воевать. Широко известны заявления президента Чехии и премьер-министра Эстонии, выступающих за «особый» протокол для россиян, легально проживающих в Европе. Фактически речь идет об официальном закреплении дискриминации не по признаку гражданства, а по национальному признаку — то есть, о сотнях тысяч жителей Европы.
При этом с трудностями сталкиваются даже те, кого ни в коей мере мере нельзя заподозрить в симпатиях к путинскому режиму.
В качестве примера можно привести закрытие латвийскими властями оппозиционного телеканала «Дождь», запрещенного в России. Незаконное электронное прослушивание основателей российского цифрового СМИ Meduza, обосновавшегося в Латвии, получило широкую огласку и было расценено как операция по слежке, в которой якобы использовались технологии, недоступные российским спецслужбам.
То есть, противники Кремля в Европе, обладающие обширными социальными и профессиональными возможностями, готовые бороться с российской дезинформацией, парадоксальным образом оказываются в статусе «врагов свободного мира», преследуемых организационно и законодательно. И этим занимаются правительства стран, которые одновременно поддерживают тайные торговые и дипломатические контакты с Россией. Такие действия не просто неправомерны и контрпродуктивны. Они самым прямым образом препятствуют коллективным усилиям по противодействию российской агрессии.