Оценивая перспективы российской экономики до конца 2020-х годов (на более долгий срок прогноз дать невозможно), стóит говорить не о количественных параметрах, а о трендах, характеризующих основные процессы, происходящие под влиянием милитаризации и изменений во взаимоотношениях с остальным миром.
Принципиально важным для устойчивости (или неустойчивости) путинской экономики является состояние федерального бюджета. Все годы своего правления В.Путин придерживается принципов строгой бюджетной дисциплины и ограничения размера бюджетного дефицита. По всей видимости, он хорошо помнит кризис 1998 года, когда он был назначен директором ФСБ и мог изнутри наблюдать, как кризис ломал конструкцию государственной власти и заставил президента Б.Ельцина отдать важнейший пост премьер-министра в руки оппозиции. За четверть века нахождения у власти В.Путин неоднократно сталкивался с давлением с разных сторон и с различной аргументацией в пользу смягчения бюджетной политики, но принципиальность министров финансов А.Кудрина и А.Силуанова всегда перевешивала при принятии решений.
Вместе с тем, когда ситуация оправдывала бюджетное стимулирование экономики, В.Путин был готов идти на это. Так было в периоды кризисов — 2008–2009-го, 2015–2016-го, 2020–2021-го и 2022–2023 годов. Поэтому можно предположить: поддержание бюджетной стабильности будет оставаться одним из важнейших принципов экономической политики В.Путина.
Устойчивость бюджетной конструкции в России достигается не только за счёт жёсткой позиции В.Путина, но и за счёт модернизации бюджетной политики. Правительство последовательно повышает налоговую нагрузку как на население (с 2025 года в России плоская шкала подоходного налога, действовавшая более 20 лет, заменяется на прогрессивную шкалу), так и на корпоративный сектор (ежегодное повышение номинальной налоговой нагрузки в 2023–2025 годах составляет около 1% ВВП).
Кремль не пошёл на проактивную бюджетную политику — среднегодовой рост бюджетных расходов в 2022–2025 годах составит несколько меньше 14%, что сопоставимо с уровнем дефлятора ВВП. В то же время изменение структуры расходов в пользу закупок товаров и услуг внутреннего производства (оружие, боеприпасы, обмундирование, транспортные услуги) заметно повысило бюджетный мультипликатор. Таким же был эффект выплат участникам войны — подавляющее большинство мобилизованных и контрактников являются жителями депрессивных регионов с низким уровнем доходов. Несомненно, их семьи, получив дополнительный доход, в первую очередь озаботились улучшением качества питания и обновлением предметов первой необходимости, большинство которых производится в России. Программы субсидирования процентной ставки по ипотечным кредитам повышали спрос на строительные и отделочные материалы, производство которых устойчиво росло. В целом такие расходы бюджета, помимо стимулирования внутреннего спроса, с лагом в 4–8 месяцев приносили бюджету дополнительные налоговые доходы.
В результате в 2022–2024 годах доходы федерального бюджета из внутренних источников растут быстрее, чем нефтегазовые доходы, доля которых снизилась с уровня 40–45% в 2014–2019 годах до 30–35% в 2023–2024 годах. Это не означает, что Россия «слезает с сырьевой иглы», хотя поступления от продаж энергоносителей становятся менее предсказуемыми, что заставило Минфин пересмотреть параметры «бюджетного правила» и отказаться от использования «цены отсечения» в пользу фиксированной суммы нефтегазовых доходов. Напротив, это говорит в пользу того, что перестройка структуры бюджетных расходов снижает для правительства груз финансовых проблем.
Проект бюджета на 2025–2027 годы предусматривает рост военных расходов. Однако мы не считаем правильным на этой основе утверждать, что В.Путин намерен продолжать войну следующие три года1 — этого никто не знает, даже он сам. Вместе с тем, даже если активная фаза боевых действий закончится, и российская армия проведёт частичную демобилизацию, не следует ожидать резкого сокращения военных расходов. С одной стороны, Минобороны будет нуждаться в восстановлении запасов военной техники, вооружений и боеприпасов — вспомним фразу В.Путина о том, что ВПК будет загружен ещё многие годы, — что обусловит поддержание производства на предприятиях ВПК. С другой стороны, в случае увольнения из армии десятки или сотни тысяч человек вернутся домой и столкнутся с тем, что доступные им места работы будут приносить существенно меньший доход. Многим может понадобиться медицинская или психологическая помощь. В результате власть должна будет создать для них систему субсидий/компенсаций, которые, конечно, могут проходить по другим статьям бюджетных расходов, но это не имеет большого значения с точки зрения поддержки бюджетом совокупного спроса в экономике.
Важной неизвестной для оценки устойчивости бюджетной конструкции в будущем является способность предприятий ВПК продолжать увеличение выпуска продукции. Ведущие аналитические центры фиксируют остановку промышленной динамики, начиная с мая-июня 2024 года, но они не готовы утверждать, означает ли это «передышку» перед новым рывком или «выход на плато». В первом случае последствия для бюджета будут незначительными, и мы можем не увидеть их в статистике. Во втором сценарии Минфин может столкнуться с неприятной ситуацией: до настоящего времени более высокий, чем предусмотрено бюджетным планом, экономический рост и уровень инфляции обуславливали опережающий рост доходов по сравнению с расходами. В случае прекращения роста налоговые доходы будут расти в меру инфляции и роста налогового прессинга, и через какое-то время давление в пользу восстановления «съеденных» инфляцией доходов пенсионеров и бюджетников может потребовать увеличения дефицита бюджета сверх целевого для Минфина уровня в 0,5–1% ВВП.
1 — Бюджет на 2024–2026 годы предусматривал сокращение военных расходов, начиная с 2025 года, опираясь на что ряд экспертов стал говорить о близком окончании войны. Как говорилось выше, сокращение военных расходов представляется «инструментом» Минфина для демонстрации устойчивости бюджетной конструкции.
Важно отметить, что до настоящего времени Кремль не прибегал к монетарному финансированию бюджета за счёт покупки Банком России государственных облигаций2. Увеличение дефицита бюджета в среднесрочной перспективе на 1% ВВП с полным финансированием прироста за счёт покупок Банком России государственных облигаций на вторичном рынке вряд ли отразится на макроэкономических параметрах, что предоставляет Кремлю немалый резерв для решения потенциально возникающих в стране проблем хорошо известным и безотказно работающим методом — выделением бюджетных ресурсов.
2 — В 2022–2023 годах Минфин в значительной мере профинансировал дефицит бюджета за счёт монетарного финансирования, которое имело форму сокращения фискальных резервов и использование курсовых разниц, которые возникали в связи с девальвацией рубля. С конца осени 2023 года оба эти источника не были задействованы Минфином.
Важной переменой в годы войны стало изменение соотношения доли труда и доли капитала в российской экономике. Период 2011– 2016 годов, когда доля зарплат в ВВП выросла почти до 50%, сменился периодом интенсивного снижения этого показателя до уровня ниже 40% в 2022 году, после чего последовал «отскок» до чуть более 40%. Представляется, что этот перелом был вызван воздействием трёх факторов.
Во-первых, возникший дефицит на рынке труда, вызванный мобилизацией и потребностью армии в новых наёмниках3, массовой эмиграцией4 и снижением притока гастарбайтеров, выступает важным драйвером роста зарплат сам по себе5. Во-вторых, предприятия ВПК, получив массированный заказ на производство вооружений, должны были перейти на трёхсменный режим работы, для чего им потребовалось привлечь 600 тыс. квалифицированных работников, а единственным инструментом для этого стало предложение более высоких зарплат. Учитывая, что «аппетит» предприятий ВПК ещё не удовлетворён полностью и дефицит рабочих рук составляет 160 тысяч человек, несложно догадаться, что конкуренция за квалифицированных сотрудников между частным сектором и ВПК, и, соответственно, рост зарплат, будyт продолжаться.
3 — Осенью 2022 года в российскую армию было мобилизовано 320 тыс. человек. При гипотезе о том, что ежемесячный план по набору контрактников, поставленный Кремлем перед регионами, составляет 20 тыс. человек (заявления российских властей говорят о 25 тыс. человек в среднем за месяц), можно предположить, что за 15 месяцев в российскую армию могли уйти еще 300 тыс. мужчин самого трудоспособного возраста. По данным Минобороны России, средний возраст контрактников составляет 35 лет.4 — По оценке экспертов, в 2022 году из России могло уехать до 1 млн. человек, из которых 35–40% вернулись в 2023–2024 годах, когда страхи новой мобилизации
улетучились.5 — Общая численность рабочей силы в России оценивается Росстатом в 76 млн.
человек.
Подобный сдвиг не вызовет возражения у предпринимателей (сейчас они намного менее субъектны, чем когда-либо ранее), но при этом будет отмечен работниками, которые свяжут улучшение своего материального положения с продолжающейся войной и, как минимум, не будут проявлять недовольства политикой Кремля.
Важнейшим после ВПК драйвером роста экономики и доходов населения останется внутренний рынок услуг, который стал главным выгодоприобретателем политики западных санкций, государственного содействия импортозамещению и относительно либеральной политики в отношении частных предпринимателей и самозанятых (налоги на которых в 2025 году не повышаются). Кроме того, население стало крупнейшим бенефициаром повышения Банком России процентных ставок — даже при постепенном снижении ключевой ставки в течение всего 2025 года население может получить в качестве процентных доходов около 3% ВВП.
В целом оценка Минэкономики России роста реальных доходов населения в 2024 году (7,1%) выглядит заниженной; скорее, рост будет ближе к 10%. При этом почти наверняка при сохранении нынешней конъюнктуры внешних рынков в последующие годы этот рост будет более скромным, снижаясь с 6% в 2025 году до не менее 3% ежегодно в последующие годы. Конечно, распределение получаемых российским населением доходов будет неравномерным: достаточно напомнить, что 60% семей не имеют финансовых сбережений и не смогут стать бенефициарами высоких ставок по депозитам. Однако в целом, учитывая смещение военных выплат в пользу депрессивных регионов и усиление адресности социальной помощи из бюджета, рассматриваемый период по темпам роста доходов населения станет сопоставим с самым успешным для российской экономики временем — серединой 2000-х годов. И экономически, и политически это будет значимым фактором поддержки Кремля и ресурсом поддержания пресловутой «стабильности».
Весьма важный тренд, меняющий характер российской экономики, связан с изменением структуры и механизмов внешней торговли.
До войны Россия демонстрировала устойчивое положительное сальдо внешней торговли — в среднем в сумме 8,9% ВВП за 2000– 2021 годы. Безусловно, западные санкции в какой-то мере повлияли на сокращение возможностей сырьевого экспорта, но в то же время российское государство прямо или опосредованно генерировало дополнительный внутренний спрос. Частично он возникал из-за потребностей воюющей армии, которой нужны техника, вооружения, боеприпасы (металлы и химическая продукция), топливо (нефтепродукты); частично — из-за реализации финансируемых из бюджета инфраструктурных проектов или строительных программ (например, стимулирования жилищного строительства).
До начала войны российские власти довольно последовательно формализовывали торговые и инвестиционные отношения с внешним миром: от поставщиков требовали стандартизации их продукции, соответствия российским нормам защиты прав потребителя, юридической проработанности договоров о поставках. С 2022 года наметился разворот в противоположную сторону: как импорт, так и экспорт (а также использование западной интеллектуальной собственности) стали в значительной мере полем беззакония и обхода существующих правил.
Экспорт подсанкционных товаров (или тех, поставки которых ограничены теми или иными решениями западных властей) сейчас практически полностью переориентирован с Европы на Китай, Индию и другие страны «мирового Юга» и осуществляется с использованием «теневого флота», неофициальных валютных и квазивалютных расчётов. «Параллельный импорт» позволил российским фирмам завозить в страну тысячи наименований несертифицированной продукции без согласия производителя (на такой импорт с момента его легализации приходилось не менее 20% общего ввоза товаров в Россию). Внутри страны игнорируются права интеллектуальной собственности — от «приостановки» действия патентов и франшиз до нелегального воспроизведения аудио и видеопродукции, а также пиратского использования компьютерного софта и даже его экспорта за рубеж.
В целом это создаёт тревожный для Запада и очень важный для России тренд: Россия не просто «попадает в объятия Китая» (что уже стало очевидным фактом вследствие того, что на КНР в 2023 году пришлось 33,8% российского внешнеторгового оборота, что примерно равно доле ЕС по состоянию на середину 2010-х годов) — Москва превращается в центр своего рода «альтернативной модели глобализации», функционирующей вне рамок контролируемых Западом институтов и установленных им правил.
Этот тренд может стать куда более опасным, чем пресловутый «экспорт коррупции» в западные страны, в котором Россию часто обвиняли в 2000-е и 2010-е годы; в отличие от коррупции, которая тогда «экспортировалась» при прямом участии и с санкции западных банков, юридических компаний, а порой даже правительств, что оставляло возможности для борьбы с этим явлением, нынешний тренд прямо направлен на подрыв созданного Западом мирового порядка, а не на встраивание в него. Использование нетрадиционных форм расчётов, экспорт пиратской продукции и контрабандный ввоз изделий западных фирм — всё это, как показали последние годы, реализуется намного проще, чем можно было предположить.
«Торговля без правил» пока ещё отягощена серьёзными трансакционными издержками (как, например, при проведении банковских платежей в условиях санкций), но в перспективе они будут сокращаться по мере налаживания альтернативных форм расчётов (даже мощное давление со стороны США не привело к коллапсу торговли России с Китаем — напротив, с марта по сентябрь 2024 года товарооборот растёт от месяца к месяцу после заметного провала начала года, вызванного психологическим эффектом анонсированных в декабре 2023 года мер).
Отношение ко всему этому как к банальному обходу санкций выглядит крайне недальновидным, так как Кремль взял курс на серьёзный подрыв существующей системы и небезосновательно надеется на успех. Это, на наш взгляд, также является важным основанием нынешней экономической устойчивости России, поскольку позволяет привлечь на свою сторону множество стран и политических лидеров, недовольных доминированием западных правил и институтов, и верящих в то, что отказ от них принесёт положительные результаты.
Проблема трудовых ресурсов, которую даже сами российские чиновники называют наиболее серьёзным потенциальным ограничителем хозяйственного роста, пока также не кажется нам непреодолимой. Во-первых, в течение долгих лет в России сохранялась тенденция создания излишней занятости (что легко прослеживается на примере крупных отечественных корпораций, числа их занятости, выручки и производительности), и если в новых условиях они решат оптимизировать эту сферу, можно ждать высвобождения как минимум 1,5–2 млн. человек.
Во-вторых, в стране наличествуют миллионы рабочих мест, которые «не имеют права на существование» в «нормальных» экономиках — от охранников и водителей до мелкого чиновничества. На наш взгляд, одно лишь повышение эффективности использования имеющихся трудовых ресурсов без радикального технического перевооружения производственных мощностей способно решить эту проблему.
Кроме того, нельзя не видеть, что российские власти начинают инициировать как минимум два важных процесса в данной сфере, которые должны повлиять на баланс трудовых ресурсов в стране. С одной стороны, из Кремля звучат намёки о предстоящем отказе от легкой доступности высшего образования. Власти заговорили о чуть ли не принудительной отправке людей в технические колледжи для трудоустройства на предприятиях, изменениях в учебных программах и даже сокращении сроков обучения в школе и вузах. С другой стороны, есть основания предполагать, что в Кремле задумались об упорядочении миграционной политики в направлении тех вариантов, которые применяются в арабских странах и не предполагают натурализации иммигрантов, а лишь использование их как временной рабочей силы. Первым шагом в этом направлении стало введенное c осени 2024 года ограничение на приём в школы детей родителей-иностранцев уровнем в 10% списочной численности учащихся. Замысел понятен — сделать переезд на постоянное место жительство в Россию непривлекательным для молодых семей, сохранив для граждан других стран возможность приезда на короткие сроки, не меняя, таким образом, общего курса на экстенсивное развитие экономики.
Наконец, повышенная инфляция, на которую в последнее время обращают внимание практически все эксперты, прогнозируя её ускорение, вряд ли выглядит источником серьёзных угроз. Скорее, её нужно воспринимать как новую нормальность, что не должно удивлять — в рыночной экономике движение цен является встроенным механизмом адаптации экономики к меняющимся условиям. Поскольку российская экономика носит рыночный характер и сталкивается с набором зачастую неожиданных и непредсказуемых дисбалансов или ограничений, повышенный уровень инфляции не должен удивлять.
Почти за три года войны финансовая система России прожила масштабные изменения, каких никто не мог даже спрогнозировать: компании отказались в расчётах от долларов и евро; прекратились биржевые торги иностранной валютой; правительство закрепило многочисленные внутренние и внешние ограничения на конвертируемость рубля и движение капиталов. Для страны, в которой до войны 30% продовольственных ресурсов и около половины рынка непродовольственных товаров обеспечивалось импортом, т.е. чьи цены напрямую зависели от курса рубля, резкое обесценение национальной валюты в первые дни после начала войны и повторно в первой половине 2023 года не могло не вызвать повышенного инфляционного давления.
Однако с августа 2023 года курс рубля стабилизировался и даже несколько укрепился, и к настоящему времени накопленная с начала войны девальвация рубля лишь немного превышает накопленный за то же время рост потребительских цен. Можно уверенно утверждать, что итоговый инфляционный потенциал девальвации рубля оказался не столь велик — эксперты согласны в том, что перенос девальвации в потребительские цены ограничен коэффициентом 0,1 — и давно полностью отражён в ценах.
Многие эксперты утверждают, что дальнейший рост инфляции в России неизбежен, что связано с интенсивной поддержкой спроса со стороны бюджета при ограниченности предложения товаров (внутреннее производство растёт медленно, импорт, в лучшем случае, не увеличивается).
Однако это не отражается в статистике6. Если отложить в сторону сознательное искажение Росстатом данных по инфляции, можно дать следующее объяснение тому, что инфляция в России уперлась в 10%-ную отметку и, скорее, подаёт признаки снижения, чем дальнейшего роста.
6 — Мы готовы предложить свои аргументы в пользу неадекватности текущей статистики цен — например, более медленный рост цен на непродовольственные товары, хотя при быстром повышении доходов население должно предъявлять на них повышенный спрос — однако без участия Росстата дискуссия на эту тему не станет содержательной.
Эпизодами наибольшего инфляционного давления7, не считая первых недель войны, стали май-октябрь 2023 и март-июнь 2024 годов — периоды, которые на 4–6 месяцев отстоят от моментов интенсивных бюджетных расходов, источниками которых было использование фискальных резервов и доходов от девальвации рубля, т.е. эмиссионное финансирование. С весны текущего года российский Минфин финансирует все расходы в меру поступления налогов, т.е. бюджет не является источником новых денег в экономике, которые имеют инфляционный эффект, а лишь перераспределяет финансовые ресурсы от корпоративного сектора и населения в государственное потребление.
7 — Когда темпы инфляции превышали зафиксированные тот же месяц предыдущего года.
Такая политика может иметь инфляционный эффект, поскольку значительная часть финансовых ресурсов направляется на стимулирование частного потребления, но он носит существенно менее интенсивный характер и не сконцентрирован на коротких временных интервалах.
Хотя инфляция вышла за пределы целевых параметров, принятых Банком России (около 4% в год), не стоит утверждать, что она вышла и из-под контроля денежных властей. При этом хорошо заметно, что агрессивная политика повышения ключевой ставки пока не сдерживает рост кредитования в экономике и не повышает норму сбережения у граждан, а инфляционные настроения населения продолжают расти, но при этом показатели краткосрочной инфляции (инфляция последних трёх месяцев в годовом выражении) на протяжении последних 12 месяцев находятся в диапазоне от 7,5% до 9%, демонстрируя явное замедление в сентябре-октябре.
Можно утверждать, что политика Банка России по обузданию инфляции повышением процентной ставки не является эффективной, поскольку текущая инфляция подпитывается бюджетной политикой и усложнением/удорожанием логистики — факторами, неподвластными Банку России. Кроме того, высокая ставка ведёт к резкому удорожанию кредитов, снижению инвестиционной активности и сдерживанию экономического роста. Однако в целом текущая инфляция — это та новая нормальность для российской экономики, которая позволяет её удерживать в состоянии равновесия.
Всё это не даёт основания полагать, что в ближайшие несколько лет инфляция не станет действительно опасной и начнёт порождать бюджетные трудности для Минфина и социально-политические проблемы для Кремля — из опыта многих стран хорошо известно, что инфляция долго накапливает свой потенциал, но в какой-то момент он стремительно выходит наружу. Возможно, этот сценарий ожидает и Россию, но пока не заметно индикаторов, которые предсказывали бы его реализацию в ближайшие месяцы. Инфляция остается «фоновым» явлением, выходящим за рамки желаемого Банком России коридора, но не оказывающим серьёзного негативного влияния на экономическую ситуацию и настроения потребителей.
В целом, среднесрочное будущее российской экономики лучше всего можно описать как рост без развития. Внимание Кремля и внешних экспертов зациклено на росте количественных показателей, который, скорее всего, сохранится в силу сохранения высокого уровня милитаризации экономики и военных расходов бюджета. Ещё одним фактором его поддержания останется рост доходов населения, который будет подпитываться дефицитом трудовых ресурсов и процентными поступлениями от банковских депозитов и направляться не только на текущее потребление, но и, например, в жилищное строительство8.
8 — Эпидемия ковида, как и во многих странах, подтолкнула в России процесс индивидуального жилищного строительства — в 2021 году его объемы выросли на 30% по сравнению с уровнем 2019–2020 годов, на его долю впервые в истории пришлось более половины построенного жилья. В 2022–2022 годах объем построенного индивидуального жилья вырос на 15% к уровню 2021 года, по прогнозу в текущем году этот показатель вырастет еще не менее, чем на 20%.
Ожидаемый рост ВВП на 3,9–4% в 2024 году вызовет эйфорию в Кремле и удивление на Западе. Ожидаемое российскими властями снижение темпов роста — до 3% в 2025 году и 2,5% в 2026-м — вряд ли сильно расстроит В.Путина, поскольку он сможет утверждать, что всё равно это лучше, чем в «недружественной» Европе. Вместе с тем нужно отчетливо понимать: в качественном отношении российская экономика медленно деградирует и отстаёт по уровню технологического развития как от «недружественных» стран, так и от «дружественного» Китая.
Количественный рост достигается за счёт более интенсивного использования имеющегося оборудования, что позволяет увеличить выпуск традиционной продукции, но не позволяет перейти на новый уровень. Традиционно новые технологии и инновации приходили в Россию вместе с западными инвесторами, ждать которых теперь не приходится. Надежды Кремля на «поворот на Восток» не воплощаются в притоке прямых инвестиций или поставках современного оборудования из Китая, которые находятся на минимальных уровнях. Даже в тех секторах, где китайские компании могли бы обеспечить повышение технологического уровня российской промышленности — например, в мобильной связи или электронике, импорт из Китая едва заметен, поскольку китайские компании опасаются попадания под вторичные санкции. Этот сценарий выглядит формально лучше, чем резкое замедление, но в долгой перспективе указывает на выпадение России из основных технологических трендов, что и станет главной экономической ценой нынешней войны.
Всё вышесказанное не означает, что Россия не сталкивается сейчас и не столкнётся в будущем с острыми кризисными явлениями. Демодернизация экономики, катастрофическая растрата человеческого капитала, зависимость от вторичных в своём развитии азиатских экономик, разрушение институциональных рамок и юридических основ взаимодействия с остальным миром — всё это когда-то станет оцениваться как важнейшие элементы запущенной В.Путиным экономической деградации страны.
Однако при этом нужно иметь в виду, что сложившаяся ныне ситуация воплощает в себе своего рода «принцип велосипеда»: чтобы все недостатки нынешнего курса стали очевидными, его реализация должна остановиться — а признаков этого сейчас не наблюдается.
Таким образом, в ситуации войны на истощение в её нынешних масштабах и для целей оценки её ближайших перспектив следует считать экономические ресурсы России безграничными: даже если страна столкнётся с более заметными, чем нынешние, хозяйственными трудностями, их тяготы будут переложены на бизнес и население, и не будут сдерживать продолжение военных действий и их материально-техническое обеспечение.